Рука помощи

Недавно в Кливленде, по чистой случайности, было раскрыто гнусное преступление: некто Ариэль Кастро десять лет назад похитил трех девушек и держал их в своем доме в качестве сексуальных рабынь. Их освобождение стало поводом для ликования не только их семей, но также всех горожан и жителей всей страны; тем не менее легко понять, что длительное лишение свободы не могло не сказаться на их способности к самостоятельной жизни в обществе, возвращение в которое наверняка потребует продолжительной адаптации. Жители Кливленда создали для этой цели благотворительный фонд, в который немедленно потекли щедрые пожертвования, представители семей со слезами на глазах благодарили соотечественников.

Это та сторона Америки, которая мне наиболее симпатична, да и вообще свойство свободных людей во всем мире. Но есть и другая сторона.

Тамерлан Царнаев, погибший бостонский террорист, мало в ком пробуждает участие.

Когда его тело, после завершения следственных процедур, было выдано его дяде Руслану, он целую неделю не мог найти место для его погребения, потому что жители Бостона и окрестностей категорически возражали против того, чтобы тело убийцы лежало в их земле. Местные мусульманские организации по оказанию ритуальных услуг тоже не возвысили голоса, опасаясь предсказуемой общественной реакции. Помощь подоспела с неожиданной стороны: прослышав об этой истории Марта Маллен, жительница штата Вирджиния, обратилась к местному мусульманскому сообществу, которое нашло для покойного место на небольшом кладбище в городке Досуэлл. Сама Маллен – набожная христианка, в интервью она объяснила, что руководствовалась христианскими принципами: «Иисус говорил нам "возлюбите своих врагов", а не ненавидьте их, когда они мертвы». При этом она хорошо понимает, что за такое благодеяние может быть подвергнута поношению и даже мести.

Кто же мы такие, откуда в нас, с одной стороны, эта способность приходить на помощь совершенно посторонним людям, а с другой — безоглядно мстить, даже за гробом? И, если угодно, с третьей — способность идти против течения, иногда практически против всех, если на карту поставлен неколебимый принцип. И что, собственно говоря, в конечном счете и в сухом остатке, делает нас людьми? Религиозная подоплека этой способности меня интересует мало — как видно из вышеприведенного примера, большинству христиан принцип, на который ссылается Маллен, оказался бесполезен, а массачусетские мусульмане в минуту опасности не посмели настоять на своем.

В только что созданном научном журнале Nautilus, весь первый номер которого как раз и посвящен предполагаемой уникальности человеческого рода в животном царстве, Кэт Макгоуэн пишет о предполагаемых биологических корнях морали, эта гипотеза сегодня становится весьма влиятельной. В начале статьи она приводит случай из жизни еще более парадоксальный, чем вышеупомянутые. В феврале этого года курсант Академии военно-воздушных сил США Гэррет О'Хэнлон, справлявший в Нью-Йорке свой 22-й день рождения, услышал в метро крик и увидел, что на рельсах лежит человек. О'Хэнлон мгновенно спрыгнул (позднее он сказал, что совершенно не помнит, как и даже почему) и стал пытаться вытащить пострадавшего, но понял, что ему никак не справиться в одиночку, а до прибытия поезда тем временем оставалось две минуты. В этот момент он заметил возле себя еще двух человек, спрыгнувших с платформы — втроем им удалось вовремя вытащить потерпевшего и спастись самим.

В целом статья Макгоуэн посвящена попыткам психолога Майкла Томаселло из Института эволюционной антропологии им. Макса Планка понять необыкновенную склонность людей к сотрудничеству в свете биологической эволюции. Однако, как становится ясно по прочтении, эти исследования никак не проливают света на самые загадочные особенности вышеописанного поведения, скорее это выглядит как объяснение самоочевидного.

Сотрудничество в группе довольно широко распространено среди животных, примером может послужить групповая охота у шимпанзе или волков, не говоря уже о социальных насекомых.

По мнению Томаселло, даже от эволюционно близких ему человекообразных обезьян человека отличает способность к совместной интенциональности, то есть к отгадыванию чужих намерений. В частности, обезьяны очень плохо понимают указующий жест: даже если они употребляют его сами, то лишь с прямой целью что-то попросить или потребовать, в то время как люди очень часто делятся таким образом своими впечатлениями, без всякой корысти. Эта подаренная эволюцией способность к взаимным отгадкам весьма помогает людям в организации масштабных совместных мероприятий, от охоты на мамонта до строительства Тадж-Махала. Человек в своем восприятии ориентирован на других, обезьяна — как правило на себя, у нее нет так называемой «теории сознания», то есть способности угадывать ход чужой мысли (другие ученые, впрочем, оспаривают этот тезис). Именно поэтому мы не шимпанзе, а люди.

У этой похвальной способности, однако, есть менее приятная изнанка. Такое тесное взаимопонимание приводит к культу согласия внутри социальной ячейки, который прозаичнее можно определить как конформизм, а с другой стороны является причиной ксенофобии, враждебности к тем, кто «не такой как мы» и чьи обычаи для нас не очевидны.

Допустим, что все это так — вернее даже, скорее всего так оно и есть. Но эта теория совершенно не объясняет некоторых деталей вышеописанных случаев. Если все общество резко настроено против предания земле тела преступника, с какой стати Марта Маллен идет поперек течения? В насквозь конформистском советском обществе для таких поступков даже придумали специальный психиатрический диагноз, «бред реформизма» - но мы-то не обязаны принимать советскую диагностику как прописи. И если теория Томаселло еще худо-бедно объясняет поведение добровольных помощников курсанта О'Хэнлона, то как объяснить его самого, без секундного раздумья (у него этой секунды просто не было) рискующего собственной жизнью ради человека, которого он никогда в жизни не встречал?

Существует эволюционная теория происхождения альтруизма, объясняющая, почему человек и даже другие животные способны, с заведомым ущербом для себя, приходить другим на помощь: как правило эти другие — кровные родственники, имеющие с помощником общие гены, а эволюция как раз и сводится к сохранению генов. Но оказание помощи с риском для жизни совершенно случайному человеку в многомиллионном городе никак под эту рубрику не подпадает.

И конечно же, Томаселло представляет свою теорию как гипотезу естественного происхождения морали — не он один, такие поиски биологических корней категорического императива входят в моду. Каким образом конформизм и ксенофобия могут быть отнесены к типам морального поведения? И даже не в этом главная проблема: с какой стати мы должны считать часть унаследованного генетического фонда «хорошей» или «плохой» с нравственной точки зрения?

Сегодня наука резко оттеснила философию на задний план, а многие видные ученые (Фримэн Дайсон, к примеру, или Стивен Хокинг) даже презрительно от нее отмахиваются. Но тем, кто пытается доискаться корней морали в эволюции, неплохо бы ознакомиться с трактатом Джорджа Эдварда Мура Principia ethica, в котором он опроверг так называемое «натуралистическое заблуждение».

Допустим, желая разъяснить основные параметры морали, добро и зло, мы попытаемся определить добро через какое-нибудь другое понятие, более для нас очевидное: например как нечто приятное или желанное. Но сразу возникает вопрос: эквивалентно ли добро тому же приятному или желанному, можно ли определение перевернуть и заявить, что приятное — это добро?

Легко увидеть, что это вовсе не так: мне, например, приятно курить, но добром это занятие никак не назовешь — ни для меня, ни для окружающих.

Иными словами, между определяемым и определением никогда не будет взаимной идентичности. Добро не является чем-то иным кроме самого себя, но мы, тем не менее, всегда понимаем, чем оно отличается от зла.

В начале XX века, когда Мур опубликовал свой трактат, он возражал главным образом против положений философской школы утилитаризма, ни о какой генетике тогда еще не слыхали. Тем не менее, к генетической теории нравственности это относится в той же мере: если мы попытаемся определить мораль как пользу для выживания и размножения, то конформизм и ксенофобия вполне могут уложиться в эту схему — вот только с тем, что мы реально понимаем под моралью, они ничего общего не имеют. И действий той же Марты Маллен или Гэррета О'Хэнлона, которые могут послужить образцом морального поведения, эта теория никак нам не объяснит.

Это не значит, что мы оставлены на милость религии — все религиозные теории морали подпадают под то же «натуралистическое заблуждение». Наука, пытаясь своими методами объяснить нам наше духовное устройство, узурпирует функции религии, но с тем же успехом она могла бы заняться научной ревизией астрологии. Я вовсе не исключаю, что когда-нибудь будут разработаны менее топорные методы, но до тех пор нам придется руководствоваться проверенной интуицией: падающего поддержи, упавшего подними.