Собаке надоело, что ею виляет хвост

Отрывок из книги Себастьяна Хафнера «Уинстон Черчилль»

В Издательстве Ивана Лимбаха выходит книга Себастьяна Хафнера «Уинстон Черчилль» — первая немецкая биография британского премьера, написанная автором «Истории одного немца». Хафнер считает Черчилля героем и спасителем Европы, но в то же время не отрицает, что он совершал жестокие ошибки. Публикуем отрывок о Тегеранской конференции, крушении черчиллевской стратегии и моменте, когда победа над Гитлером стала для Черчилля началом личного политического поражения.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Себастьян Хафнер. Уинстон Черчилль. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Перевод с немецкого Н. Елисеева. Содержание

Черчилль 1942 года уже не был человеком судьбы; сверхсмелая игра, которую он тогда начал, была им проиграна, и то мгновение, в которое он, действительно, сам того не зная, делал мировую историю, было уже позади. Но для того, кто хотел бы восхититься Черчиллем на вершине его сил и блеска, хорошо взглянуть на Черчилля в 1942-м. В то лето могло показаться, что у него тысяча рук. Он защищался в парламенте, нейтрализовал Криппса, планировал военные операции вместе с начальниками штабов, вел переговоры с американскими посланниками, летал в Египет, смещал и назначал генералов, летал в Вашингтон и упрашивал Рузвельта, летал Москву и обменивался ударами со Сталиным. Никогда он так не походил на бульдога, который если вцепится, то не разожмет челюстей, сколько бы его ни били по голове. И в конце года могло показаться, что он добился всего, чего хотел: Гитлер и Сталин вцепились друг в друга в глубине России, Роммель разгромлен, и Средиземное море открыто для союзных операций, Америка вместе с Англией марширует по Северной Африке. Все было готово к прыжку через Средиземное море в следующем году. Да еще авиация США и Англии начали крушить Германию. На исходе 1942-го казалось: Черчилль зажал весь мир в своем кулаке.

Спустя год его стратегия и вместе с ней его политика были повержены в прах. Он основывался на том, что в войне почти невозможно свернуть начатую стратегическую операцию, все равно что повернуть поезд, уже разогнавшийся по одноколейным рельсам. Разумеется, покуда Черчилль укреплял делами средиземноморскую стратегию, на словах он соглашался с американцами о возможности высадки в Нормандии: когда-нибудь, позднее, в удачный момент. Он не рассчитывал всерьез сдержать свое слово. Он полагал невозможным то, что американцы резко прервут средиземноморскую кампанию, в которую он их вовлек и в которую они, худо ли, хорошо ли, включились всеми своими силами, что они оставят эту кампанию незавершенной, словно торс недоделанной статуи, все переиграют и, не принимая во внимание потерю шести месяцев, начнут готовиться осуществить совершенно другую стратегию. Но американцы именно это и сделали.

Собаке надоело, что ею виляет хвост. К концу 1943 года после двух лет перевооружения и мобилизации Америка была в состоянии вести свою войну. И она на это решилась. Америке больше не нужно было быть просто помощником Англии. На конференции глав государств-союзников в конце ноября 1943 года в Тегеране Сталин объединился с Рузвельтом против Черчилля. Черчиллю не оставалось ничего другого, как только скрепя сердце сдаться и отдать на растерзание свой военно-стратегический план.

В Тегеране главы государств-союзников решили то, что было осуществлено летом 1944-го и что определило судьбу послевоенной Европы: ликвидация южной стратегии Черчилля и ее замена высадкой во Франции. Это было не просто военно-стратегическое, но в высшей степени политическое решение: оно означало, что Россия не будет отделена от Европы, а Запад и Восток встретятся в ее центре. Черчиллевское видение Европы — реставрированная консервативная Европа под англо-американским покровительством — оказалось утопией. Послевоенная Европа должна была стать или «левой», «демократической», более или менее социалистической, или разделенной.

Все это было совершенно ясно участникам Тегеранской конференции, хотя вслух, впрямую никто об этом не говорил. Дискутировали, используя исключительно военно-стратегические аргументы, а на этом поле позиция Черчилля в течение 1943 года ухудшилась катастрофически.

Черчилль (вместе со всем тогдашним миром) позволил себе две ошибочные оценки: он переоценил авиацию и недооценил Россию. Он думал, что мощные бомбардировки Германии, начатые в 1943 году, разрушат немецкий тыл и сделают страну готовой к капитуляции; он думал, что России, несмотря на ее зимние успехи, хватит сил только на оборону и летом ей будет достаточно забот с защитой Ленинграда, Москвы и Сталинграда. Немецкая армия все еще в центре России, а сама Германия в хаосе и разладе. В такой ситуации средиземноморские страны со вздохом облегчения примут англо-американские войска (что Италия летом 1943 года и в самом деле попыталась сделать), после чего англичане и американцы молниеносно и победоносно войдут в незащищенные Саксонию и Силезию, — так думал Черчилль. Но так не получилось.

Воздушный террор в Германии оказался таким же тупым оружием, как прежде в Англии. Немецкий тыл стоял прочно, военная промышленность работала на всех оборотах. И напротив, военная сила и военная мораль немецкой восточной армии под Сталинградом была не той, что прежде: русские оказались и морально, и материально сильнейшими, весь 1943 год они безостановочно гнали немцев и теперь стояли на границах Румынии и Польши. А западные средиземноморские союзные армии все еще сидели под Монтекассино, далеко от Рима. Если дела будут обстоять так же, как в 1943-м, русские дойдут до Варшавы, Берлина, а то и до Рейна, в то время как западные союзники будут топтаться южнее Альп. В таких условиях Черчилль во время военно-стратегических дебатов в Тегеране остался практически без аргументов.

Мог ли он вести дебаты с Рузвельтом — со Сталиным это было по понятным причинам невозможно, — используя политические аргументы? Мог ли он открыть карты и обрисовать Рузвельту русскую опасность для Европы? Сомнительно, чтобы такой ход был удачен. Не говоря уже о том, что теперь было поздно говорить о том, как военным маневром не пустить Россию в Европу: единственной альтернативой тому, что вся Европа достанется России, был раздел этой части света, не следует забывать и о том, что Рузвельт верил теперь в возможность мирного российско-американского сотрудничества в «левой» Европе — двадцать лет спустя идея мирного сотрудничества США и СССР в поделенной ими Европе не казалась такой смехотворной, какой она оказалась спустя пять лет после Тегеранской конференции, в разгар холодной войны в 1948-м. Консервативному романтику Черчиллю довольно трудно было бы переубедить Рузвельта.

Да Черчилль и не пытался это сделать. При всем его мощном ораторском таланте Черчилль не обладал тем даром, которым в высшей степени был наделен Ллойд Джордж: даром соблазнительного уговаривания, едва ли не обольщения — даром, который предполагает и способность, и страсть вчувствоваться в другого, прокрасться в него. Ллойд Джордж, который недаром ведь был знаменитым донжуаном, владел этим в невероятной степени. Черчилль, воин и эгоцентрик, был напрочь лишен такой способности — и инстинктивно обходился в своих действиях без этого дара, без этой способности. В отличие от Ллойд Джорджа и Бисмарка, которые в войне ставили политику выше военной стратегии и вели ее поверх голов своих военных стратегов, из-за чего постоянно попадали в конфликты с подчиненными им военачальниками, Черчилль инстинктивно делал политику через военную стратегию — он предпочитал действовать как генералиссимус и заменять политические аргументы действиями флотов и армий. Это был присущий ему стиль, по-другому он не мог (и потому его поймут неправильно те, кто будут вычитывать его мысли в его словах, а не в действиях). Три года подряд он успешно вел политику большого масштаба стратегическими инструментами. Теперь эти инструменты его подвели, и он остался в буквальном смысле этого слова безоружным.

Тегеран стал для Черчилля поворотным пунктом войны и вместе с этим поворотным пунктом всей его жизни. В середине конференции он отметил свое 69-летие. До сих пор чудовищное физическое и душевное напряжение, которое требовала от него война, было едва заметно. Цвет лица был по-прежнему, словно у ребенка, розовый — правда, само лицо стало приобретать угрюмое выражение и подбородок больше выдвинулся вперед; его работоспособность, умение концентрироваться, самообладание, терпеливость и решительность по-прежнему граничили с чудом. И тут внезапно, еще во время конференции, он превратился в стареющего, если не сказать, просто очень старого человека — тяжело дышащего, не умеющего сконцентрироваться, беспричинно нервного. В перерывах между заседаниями он мрачно говорил о грядущей войне, которая теперь готовится, — войне с Россией. «Это будет куда более ужасная война, чем нынешняя. Но меня уже не будет. Я буду спать. Миллионы лет буду спать». Это звучало не политически, но пророчески — старчески-пророчески.

Между тем он крепился, делал хорошую мину при очень плохой игре, чтобы с легко угадываемой хитростью хоть что-то выторговать у своих победителей. Итак, хорошо, принято решение о вторжении с Запада, он держит свое слово, вторжение произойдет до 1 мая или, по крайней мере, в «майский период». Но неужели эти полгода нужно провести, ничего не делая, только готовясь к высадке в Нормандии? А что, если ему удастся втянуть в войну Турцию? Почему бы не начать сейчас балканскую кампанию как некую интерлюдию, чтобы заполнить время бездействия действиями? Рузвельт и Сталин обменялись многозначительными взглядами. Они милостиво оставили старому Черчиллю его конек, Балканы. Пусть попытается втянуть в войну Турцию. Они были уверены, что осторожные турки ни за что и никому не дадут втянуть себя в войну, — и они были правы.

На обратном пути из Тегерана в Карфаген, куда Черчилль прилетел вести переговоры с Эйзенхауэром, старого премьера свалило с ног жесточайшее воспаление легких, болезнь, вызванная скорее психологическими причинами, если такое бывает. Несколько дней он был между жизнью и смертью. Выведенный из кризиса сильнейшими антибиотиками, он тотчас начал аранжировать новую «интерлюдию»: высадку войск недалеко от Рима, чтобы привести в действие замерший итальянский фронт. Решатся ли американцы демонтировать этот фронт, если там начнется полномасштабное наступление? Однако высадившиеся в Анцио войска увязли в боях, и удрученный Черчилль поздней зимой 1944 года вернулся в Лондон.

После Тегерана в его поведении стали появляться черты чего-то несвязного, импульсивного, чего-то «концы-с-концами-не-связывающего». Он все еще был или снова был полон энергии и идей, снова был работоспособен, остроумен и красноречив, все еще был способен на неожиданные, сильные решения и сильные дела; но решения он теперь принимал слишком импульсивно, слишком внезапно, и в его делах теперь появилось нечто внезапное, импровизационное. За ними не было некоей общей большой концепции; эта общая концепция была разгромлена. И сам человек (Уинстон Черчилль) после этого удара стал не тем, кем он был три года тому назад: да нет, он был, конечно, тем же, но изменившимся, выбитым из колеи, он стал раздражительнее, злее, старее, стал меньше владеть собой.

Он всегда был барственен — но при всем своем барстве умел держать себя с достоинством даже во вспышках гнева. Черчилль 1944 и 1945 годов стал способен на совершенно недостойные взрывы ярости, он позволял себе распускаться, он не стеснялся теперь показывать — все еще способный и на благородные жесты, и на великие поступки — свои сварливые, гневливые стороны, которых в нем прежде не замечали.

Характерная для стиля старого Черчилля склонность к небрежной непоследовательности, к противоречащим друг другу, а то и отменяющим друг друга делам и словам появилась именно тогда. Он всегда был способен думать и чувствовать одновременно много противоречивого; это-то и придавало его духу напряженность и плодотворную полноту, что-то живое, способное к изменениям, неожиданное, что всегда его отличало. Но только прежде в этом присутствовала внутренняя сила решимости, которая в конце концов все же проясняла, упорядочивала, объединяла противоречия и тем снимала их. Эта способность теперь ушла. В речах и делах старого Черчилля появилось нечто фрагментарное, нечто не до конца продуманное; гигантские наброски, которые не складываются в цельную картину. Все это началось в 1944 году.

Сперва он со всем своим пылом включился в подготовку масштабного вторжения, которого не хотел. В этом было что-то вроде самоослепления, вроде самоуговора: если я потерпел поражение как политик, то я докажу, что я кое-чего стою как военный стратег. Генералиссимус Черчилль никогда не был так неутомим, так деятелен — и, рискнем это утверждать, так счастлив. В первой половине 1944 года он по уши погрузился в подготовку высадки союзных войск в Нормандии, вникал во все детали, стоило огромного труда отговорить его от того, чтобы он лично принял участие в этой операции и вместе с передовыми частями высадился во Франции (король вынужден был пригрозить ему, что если так, то и он (король) примет участие в десантировании на берег Нормандии). Речь шла о победе над Гитлером — Черчилль цеплялся за эту победу, чьим пленником он стал. Ныне для него не оставалось ничего другого.

Однако, может быть, осталось что-то еще? В прежних коалиционных войнах Англия не стеснялась на стадии победы над врагом снова ввести своего (и союзников) врага в политическую игру: иногда прямо (как в войне за испанское наследство с Людовиком XIV), иногда опосредованно (как в войнах с Наполеоном, когда английская дипломатия устанавливала связи между Талейраном и Бурбонами). Переговоры с Гитлером были теперь, конечно, абсолютно немыслимы; человек, который усеял Европу бойнями для людей, был недоговороспособен, не говоря уже о том, что он и сам теперь не желал никаких переговоров. Но немецкая консервативная оппозиция, которая как раз тогда, 20 июля 1944 года, подала поздний и отчаянный знак своего существования, — разве она не могла стать для Черчилля естественным, едва ли не спасительным партнером? Разве не хотели немецкие консервативные аристократические оппозиционеры того же, чего хотел и сам Черчилль и чего по определению не хотели ни Рузвельт, ни Сталин, — реставрации старой консервативной Европы?

Сейчас может показаться, что такая возможность была; однако в действительности такой возможности никогда не было. Не только потому, что немецкая консервативная оппозиция, с которой Чемберлен установил контакты в первую военную зиму, показала себя слабой, нерешительной и ненадежной; не только потому, что неудачный, безрезультатный, как в вату ухнувший путч 20 июля производил, мягко говоря, удручающее впечатление; но и потому, что сам Черчилль не был тем человеком, который стал бы мешать победе — теперь уже несомненной тотальной победе — такими рискованными трансакциями. Он был прежде всего воин, а уж потом политик. Он хотел победы; конечно, он хотел ее такой, чтобы одновременно она стала и победой его политической концепции. Но если второе невозможно, тогда при любых условиях и в любом случае сперва только победа. Великодушие победителя? Да. Примирение после победы? Да. Но отказаться от самой победы? Нет и тысячу раз — нет. Он был и оставался потомком герцога Мальборо. В книгах, им написанных, он ничего не прощал противнику Мальборо, Болингброку, который украл у герцога победу ради выгодного для Англии мира.

И Черчилль получил свою победу, нельзя сказать, чтобы он ею не наслаждался. У его победы были великие, чудесные мгновения, как, например, встреча с освобожденным Парижем. Но он был и оставался заложником, пленником своей победы, она болезненно сдавливала его, как льва решетки его клетки. Политика Черчилля в последние 9 месяцев войны — череда сплошных импровизаций, бесконечные метания. В августе 1944-го он полетел в Италию с отчаянным, не до конца продуманным планом хоть где-то совершить прорыв в направлении Триеста и Вены. Безнадежно; итальянский фронт был безжалостно ослаблен и истощен из-за французского фронта союзных войск. Тогда его посетила внезапная идея: если Рузвельт может вести откровенные, жесткие переговоры со Сталиным, то почему он этого не сможет? В октябре он прибыл в Москву для циничного гешефта со Сталиным: Румыния — тебе, Греция — мне; Польшу буксируем к Западу, — все это можно проиллюстрировать на примере трех спичек. За этим последовали отвратительные эпизоды, которые лучше бы забыть: польскому президенту Миколайчику, который не давал себя уговорить, Черчилль буквально угрожал кулаками; а когда освобожденные Афины поднялись против поставленного английскими освободителями консервативного монархического правительства, Черчилль приказал действовать в Афинах, как в оккупированном городе. Сталин оставил без комментариев расстрел антимонархической демонстрации, и Черчилль говорил в парламенте, что никогда еще и никакое правительство не было так верно своему слову, как советское. Однако когда весной 1945 года перед западными армиями внезапно открылась возможность раньше русских прорваться к Берлину и Одеру, он сделал все, чтобы уговорить Трумэна и Эйзенхауэра использовать этот неожиданный шанс, что входило в явное противоречие с договоренностями большой тройки о разделе оккупационных зон в Германии; да и отход англо-американских войск из Саксонии, Тюрингии и Мекленбурга за оговоренную демаркационную линию никогда бы не произошел, если бы это зависело только от Черчилля. Россия снова становилась врагом.

Рассматривал ли он всерьез ранним летом 1945 года продолжение войны, на этот раз против России? Такое вполне можно допустить, да он и сам, по крайней мере задним числом, допускал такие соображения. Во всяком случае, позднее он утверждал, что в мае 1945 года отдал приказ собрать все захваченное немецкое вооружение, отремонтировать его, сохранить, чтобы в случае необходимости иметь возможность быстро раздать оружие немецким военнопленным. Телеграмму с таким приказом искали, но не нашли — скорее всего, она так никогда и не была послана. Но в голове у Черчилля такой приказ был, в противном случае его бы не обманула память, будто бы он такой приказ отдал.

Абсолютно точно то, что летом 1945 года Черчилль вновь занял жесткую антисоветскую позицию, и так же точно то, что этим он вновь совпал с набирающими силу общественными настроениями в Америке. Рузвельт был мертв. Однако одновременно, едва лишь Германия капитулировала, Америка начала быструю демобилизацию. То, что готовилось тогда, было не войной, но бесплодной склокой, которую позднее окрестят холодной войной. У Черчилля не было никакой возможности активно в ней участвовать. Еще в мае 1945-го английское коалиционное правительство развалилось. В июле были выборы. Консерваторы во главе с Черчиллем их проиграли. Несмотря на Черчилля? Из-за Черчилля? Достаточно того, что Черчилль потерпел поражение. Ему было семьдесят. Казалось, что это — его конец.