Понять, обнять и поплакать

О книге Чжан Сяомань «Моя мама — уборщица»

Русский перевод книги Чжан Сяомань «Моя мама — уборщица» продвигают как знаковый бестселлер, позволяющий глубже понять повседневность не самых высоких слоев китайского общества. Феоктист Успенский, многие годы живущий в Китае и прежде не слышавший об этой книге, объясняет по просьбе «Горького», почему все не совсем так, как описывает Чжан.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Чжан Сяомань. Моя мама — уборщица. М.: Individuum, 2026. Перевод с китайского Кирилла Батыгина. Содержание. Фрагмент

Сюжет документальной книги «Моя мама — уборщица» незамысловат. Чжан Сяомань — белый воротничок — работает в компании. Ее мама, простая деревенская женщина, приезжает к ней в Шэньчжэнь и устраивается мыть полы, чтобы не быть дочери обузой и накопить денег на старость. Она знакомится с другими такими же работниками низшего звена — уборщицами и уборщиками, дворничихами и дворниками, мусорщицами и мусорщиками. Они чистят улицы, площади, торговые центры и сияющие небоскребы мегаполиса. Чжан Сяомань пересказывает истории этих тетушек и дядюшек. В послесловии муж Чжан Сяомань говорит, что его теща и жена «раскопали весь Шэньчжэнь». А заодно и самих себя.

Как только я начал читать этот текст, у меня сразу возникло какое-то неприятное ощущение. Сперва я не мог понять, в чем дело. Что за черная тень нависает над книгой? А потом вспомнил. Знавал я одну такую уборщицу. Тоже хотела доказать свою независимость от отпрыска. Происходило это в родном городе моей жены в той же провинции, где и Шэньчжэнь. Жена тогда была на девятом месяце. Эта тетушка работала в доме богатого господина и постоянно жгла мусор под окном нашей комнаты. Ядовитый дым сочился внутрь. Жена с ней ругалась, но без результата. И вот однажды я гулял с собакой, а из переулка выплыло, как трамвай, огромное пузо моей супруги. Потом появились ее голова и тапочки. Почуяв неладное, я рванул вперед. Но опоздал. Жена запустила бульником в тетушку, он угодил ей в живот. Испуганная собака дала деру. Тетушка схватилась за мотыгу. Я вырвал оружие у нее из рук. Ругаясь, старушенция задрала кофту и неприлично обнажила живот. Следов бульника на нем не было. Мы покинули поле боя. Как обычно, уехали на озеро гулять и смотреть уточек. Тут позвонил взволнованный тесть.

Оказалось, что сын тетушки — какой-то местный гангстер. И едет к нам на разбор со своей братвой. А его мамаша наврала, что бульник швырнул я, здоровый бугай-иностранец. Вот так вмиг испарилась вся ее хваленая независимость от сына. Мы вернулись домой. Теща причитала, что нас всех убьют, сожгут и закопают. Тесть выслушал меня с женой и пошел на стрелку. Я слышал, как на него кричали. Поначалу требовали 100 000 юаней — что-то около миллиона на наши деньги. Он ходил торговаться еще и еще. Сумма скатилась до 20 000. Но для жены это все равно большая цифра. Она резонно говорила, что это какое-то средневековье, надо ехать в больницу, проводить освидетельствование: сколько будет стоить, столько и заплатить. Тесть с тещей сели в машину гангстера. Их повез его водитель. По пути он сообщил, что его босс сегодня добрый. Им крупно повезло. А то недавно босс отлупил одного мужика до полусмерти и с него же еще взял шесть миллионов. А в больнице их ждут еще двадцать братков. Так что тесть с тещей предпочли в больницу не ехать и просто скинули с карточки жены 10 000. Жена потом долго плакала. Для нее это тоже много.

Я читал книгу «Моя мама — уборщица» и вспоминал эту гадкую историю, что, конечно, портило впечатление. Ну и к тому же временами мне было откровенно скучно. Почему? Да потому, наверное, что, в отличие от Чжан Сяомань, «никогда раньше не задумывавшейся о том, что стоит за этими чистотой и удобством», которыми она постоянно пользуется, я много об этом размышлял. Она только во время написания книги поняла, что «за мгновением чистоты в городе скрывается тяжелый труд множества людей, чьи усилия остаются незаметными». Я же понимал это давно и со многими такими людьми общался. Был у меня и приятель, который погиб на работе от усталости. Но об этом я писал в одной из книг, не буду повторяться.

Но да, я живу в Китае и со многими описанными в книге реалиями знаком. Это мои личные впечатления от текста. Они отнюдь не означают, что внешнему наблюдателю истории Чжан Сяомань не будут интересны. Знакомые спрашивали меня: так ли то, что описано в книге? Я должен был ответить и потому продолжал читать, временами спотыкаясь о редакторские огрехи. Вот «Дун работал по шестнадцать часов в сутки... Дун вставал каждый день в шесть утра и ближе к рассвету возвращался в общежитие, располагавшееся в одной из деревень в черте города». А дальше — «спал он от силы пять часов в день». А еще дальше: «И тогда ему по прибытии домой затемно не было надобности готовить себе». Так когда он возвращался: ближе к рассвету или затемно? Это разные вещи. Начинаю считать: 16 рабочих часов даже с учетом дороги туда-обратно означают, что дома он оказывался часам к двенадцати ночи. При пяти часах сна — как раз с 01:00 до 06:00 — выходит, что возвращался он вовсе не «к рассвету», а «затемно». Или вот: «В те годы по окончании трапезы мы ждали новогоднего гала-концерта, который начинался в восемь утра». Сколько помню, новогодний концерт начинался в восемь вечера. Или: «Но я предпочитала им людей, оказавшихся на периферии общества: потерявших детей отцов, больных с редкими недугами, покончивших с собой матерей, девушек, писавших стихи на заработках». Как можно общаться с уже покончившими с собой матерями?

Возможно, опечатки есть и в самом тексте — я не видел оригинал. Или это и правда редакторские недосмотры. К переводу в любом случае вопросов нет — всякий, даже самый прекрасный, переводчик не застрахован от оплошностей. Глаз, как известно, замыливается, а вот редактор на то и нужен, чтобы огрехи эти подмечать. Впрочем, нас стращают, что профессия переводчика, как и верстальщика или айтишника первого звена, при наличии ИИ скоро отомрет как класс (многие китайские университеты, кстати, уже сейчас закрывают факультеты иностранных языков). Редактор же по идее должен уцелеть. Но издательствам нужно выживать, книжки штампуют на потоке, и литредам, видать, недосуг дотошничать. В былые времена знавал я одного филолога, молодого и бескомпромиссного, — я даже считал себя его учеником, — так вот, его при виде одной только опечатки корежило. Находил он ляп у значимого академика и с тех пор величал его не иначе как жуликом и пройдохой, а научные конференции таких ученых — сборищем мафиози, и руки им при встрече не подавал. Но иных уж нет, а те далече, или, как говорит еще один мой знакомый, не «люди сейчас, а людишки пошли», поэтому и мы не будем душнить — да и, положа руку на сердце, в чужом глазу всегда легче заметить соринку.

Поэтому я продолжал читать, прикидывая, что так, а что не так. И что? Да вроде все так. Но тут нужно делать скидку на линзу, с которой мы смотрим на объект. Скажем, зарплаты. Чжан Сяомань с маниакальной точностью указывает все доходы упомянутых в книге людей. Получка матери Чжан Сяомань за уборку в лучшие времена доходит до 3500 юаней, то есть до 35–40 тыс. рублей. Выглядит крайне скромно. Но по науке надо сравнивать доход с ценами. Допустим, в Америке зарплаты в тысячи долларов, ну так там и цены другие. А на такие деньги в Китае вполне можно прожить. К примеру, у жены моей, преподавательницы, зарплата не сильно больше. Герои книги питаются просрочкой, лапшой быстрого приготовления или подбирают выброшенные товары. Но делают это они не от нищеты, как можно превратно понять, а, как пел Высоцкий, «из экономии». Все они усердно копят — себе на старость или в помощь детям. И правда, много в Китае людей бережливых, нам и не снилось каких. Если внимательно вчитываться в детали, то можно увидеть, что в деревне у семьи Чжан Сяомань построен самый большой дом. «Она все равно гордилась нашим домом — самым красивым и надежным во всей деревне, площадью более 200 квадратных метров, с белыми стенами и серой черепицей, прямыми карнизами и стропилами с ручной резьбой». А в 2016 году они обзаводятся еще одним новым домом, на этот раз не в деревне, а в уездном центре. Тяжкий труд ведет к росту благосостояния, и горбатятся, получается, эти люди не ради выживания, а ради накопления.

Все эти черты я подмечал и во многих моих знакомых или родственниках жены. Так, теща, у которой нет недостатка в деньгах, посещая рынок, каждый раз рада, если выцепила бананы не по два юаня, а по полтора, и с гордостью про это сообщает. Дядя, у которого есть машина, ездит на работу из одного города в другой не на ней, а на автобусе. Просто потому что билет стоит двенадцать юаней, а бензин на машину дороже. А другой дядя, обычный водитель, ухитрился то ли купить, то ли построить два шестиэтажных дома. Я недоумевал: как ему это удалось на зарплату водителя? Да вот, всю жизнь копил, ни копейки лишней не тратил. Мне, у которого в конце месяца на карте всегда ноль, этого не понять.

В чем бы там ни уверяла Чжан Сяомань, книгу ее можно трактовать не как скорбный рассказ о тяжкой доле простого и бесправного люда, а как оду труду и хвалу приумножению. И вот тут встает главный вопрос: так ли все в ней или не так? Потому что получается вроде как так, а вроде как и совсем нет. Слишком уж однобокий и стерильный этот мир, описанный Чжан Сяомань. Есть в нем правильные и работящие чиновники, менеджеры, уборщики и прочие шестеренки системы. Рано утром они приходят на службу, а поздно вечером уходят, обеспечивая ее стабильный ритм. Все они на своих местах, и система эта, смазанная маслицем их пота, позволяет им влачить унылое, но нужное существование. Держится мир Чжан Сяомань не на трех китах, а на плечах всех этих работяг, бездумно и покорно крутящих его механизм. Но нет в нем других людей — не стеклянных и пластиковых, а ершистых и дрянных. Нет здесь всех этих представителей молодежных культур, ушедших в отрыв от труда — «гнилых», «лежащих плашмя», тех, кто работает по «фоси» (буддийский пофигизм) или по настроению. Нет алкоголиков, наркоманов, бомжей, проституток, гангстеров и прочих представителей доподлинного дна или Зазеркалья. В вычищенном уборщиками до блеска мире Чжан Сяомань все стоят на своих постах и отдают честь настоящему. Могла бы она усомниться в таком настоящем и поставить под вопрос само его право на существование или предложить альтернативное будущее? Конечно, у Чжан Сяомань не хватило бы на это ни смелости, ни кругозора. Максимум, на что она способна, — это назвать ТЦ храмом потребительства и процитировать Гребера: мол, чем полезнее работа, тем меньше за нее платят.

Можно поздравить Чжан Сяомань с тем, что в итоге они с матерью научились понимать друг друга. Мама поплакала, стерла грязь, дочка пожалела ее, написала книгу, получила гонорар — все при своих. И сентенциям Чжан Сяомань типа этой: «Поддержит ли меня мать, если я когда-нибудь решусь уехать из Шэньчжэня насовсем и перебраться в деревню, чтобы стать человеком без кола и двора?» — я не верю. Никогда она не уедет в деревню. Так и останется белым воротничком, будет ходить на службу и публиковать в коммерческих издательствах книги в популярном ныне жанре о «рабочем люде». Потому что она тоже винтик и тоже на своем месте.

Неслучайно никто из моих китайских коллег, так скажем, нонконформистского крыла об этой книге слыхом не слыхивал. На их ресурсах не было ни одной рецензии. Ладно, думаю: встану с дивана, пойду в ближайший стеклянный торговый центр, открою стеклянные двери, поднимусь на стеклянном лифте в стеклянный книжный на третьем этаже, куплю там стеклянную книгу... Надо же проверить, есть ли в ней опечатки. Ан нет. Книга же учит бережливости. Лучше сэкономлю пятьдесят юаней, а на десять куплю в соседней лавке пластмассовый казу и пачку грибковых спор.