Волшебник леса кровавого ясеня: книги недели

Что спрашивать в книжных

Классическая история готического романа, хроника деколонизации Индии, повседневная жизнь плебса в Древнем Риме, лекции Андрея Зализняка для школьников и сборник статей Фаддея Зелинского: как всегда по пятницам, редакторы «Горького» рассказывают о самых интересных, на наш взгляд, новинках.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эдит Биркхед. Повесть об ужасе. История готического романа. М.: Individuum, 2026. Перевод с английского Валерия Салмина. Содержание

Один из первых больших трудов, целиком и полностью посвященных готическому жанру, был опубликован в 1921 году и сейчас, более века спустя, считается обязательной для изучения классикой. Когда писалась эта книга, мир лежал в руинах Великой войны, а хоррор, как высокий, так и бульварный, переживал небывалый подъем в литературе, кино и театре — и требовал осмысления.

Его и предложила английская литературоведка Эдит Биркхед. Она прослеживает становление ужасов от «Приключений графа Фердинанда Фэтома» Тобайаса Смоллетта и «Замка Отранто» Горация Уолпола до леденящих душу произведений Натаниэля Готорна и Эдгара Аллана По.

Биркхед обнаруживает, что страшные истории существуют столько же, сколько существует человечество, лишь меняя форму, но сохраняя универсальное содержание, будь то миф о Великом потопе или короткая история о замке с привидениями.

«Повесть об ужасе» оказала огромное влияние на последующие исследования жанра. Достаточно сообщить, что труд Биркхед высоко оценил Говард Филлипс Лавкрафт, впоследствии сославшийся на него в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» — программном тексте для хоррор-литературы всего XX века и далее.

Примечательно, что Биркхед в заглавии использует другое слово, означающее ужас, — terror. Этот вроде бы маленький нюанс в действительности имеет огромное значение, на котором акцентировали внимание классики готической литературы. Terror — это не животный страх перед угрозой, а тревога, предвкушение, расширяющее и возвышающее душу.

«До выхода в 1820 году „Мельмота-Скитальца“ Мэтьюрина, который реабилитировал жанр благодаря психологической глубине и энергичному стилю, готический роман влачил сомнительное существование в руках тех, кто видел в литературе не искусство, а заработок. Однако вскоре был найден простой способ утолить жажду острых ощущений у публики. Писатели-новаторы осознали: пять страниц короткого рассказа способны вместить столько же переживаний, сколько пять томов готического романа. Брошюры с коротенькими историями искупали лаконичность яркими иллюстрациями и эффектными двойными названиями. Например, в сборнике „Дикие розы“ опубликованы: „Двенадцать часов, или Три разбойника“, „Монахи Клюни, или Монастырь Касл-Акр“, „Гробница Авроры, или Таинственный вызов“, „Таинственный испанец, или Руины аббатства Святого Луки“ и наконец, в качестве bonne bouche, „Барбастал, или Волшебник Леса кровавого ясеня“».

Ларри Коллинз, Доминик Лапьер. Свобода приходит в полночь. М.: Corpus, 2026. Перевод с английского Ольги Гринкруг. Содержание

«Главная книга» по истории 1947-го — года, когда Индия провозгласила независимость от британской короны и была разделена на две страны — собственно современную Индию и Пакистан. Последствия этого раздела мы наблюдаем до сих пор.

В «самой большой демократии» мира до сих пор хватает серьезных проблем из вроде бы уже далекого прошлого: пережитки кастовой системы, особенно заметные в аграрных регионах, отсутствие единого языка, из-за чего общаться приходится на языке колонизаторов, сепаратистские настроения в Кашмире и так далее. Тревогу, выходящую далеко за пределы Южной Азии, вызывает и то, что обе страны, возникшие на месте Британской Индии, обладают ядерным оружием и периодически переходят от угроз к горячим фазам нескончаемой войны.

«Свобода приходит в полночь», написанная в 1975 году и до сих пор пользующаяся большим спросом среди интересующихся историей Востока, — это подробнейшая хроника последних этапов борьбы Индии за независимость и ее первых шагов в качестве самостоятельного государства. Ее авторы, Ларри Коллинз и Доминик Лапьер, не профессиональные историки, а журналисты, что, впрочем, ничуть не умаляет качества собранного ими материала, позволяющего взглянуть на болезненный вопрос индийской деколонизации с самых разных сторон. К тому же настоящее издание снабжено уточняющими комментариями переводчицы Ольги Гринкруг.

«Одержимая богами Индия распознала в его худосочной фигуре и гениальной интуиции настоящего Махатму — „великую душу“ — и пошла за ним. Он был, несомненно, одним из самых ярких деятелей своего века. Последователи считали его святым. Английские бюрократы, чье изгнание он значительно ускорил, считали его лукавым политиканом, дутой фигурой, псевдомессией, чьи ненасильственные демонстрации всегда заканчивались насилием, а смертельные голодовки неизменно прекращались на пороге смерти. Даже добродушный Уэйвелл, вице-король, которого Маунтбеттену предстояло сменить, видел в нем достойного ненависти „зловредного, старого интригана […] хитрого, упрямого, деспотичного и лживого“: „истинной святости в нем вряд ли наберется хоть толика“.

Мало кто из англичан, имевших дело с Ганди, сумел оценить его, и почти никто не понял. Подобное замешательство объяснимо: сочетание духовного величия и озабоченности мелочами обескураживало. Он был вполне способен прервать серьезные государственные переговоры речью о пользе сексуального воздержания или ежедневной клизмы с солевым раствором».

Фаддей Зелинский. Древний мир. Из жизни идей: научно-популярные статьи. Дополнительный том. СПб.: Алетейя, 2026. Составление, подготовка текста, вступительная статья, перевод с польского О. А. Лукьянченко. Содержание

Четырехтомный цикл Фаддея Зелинского «Из жизни идей» писался с начала XX века, переиздавался, перекраивался самим автором и в конце концов дошел до читателя с заметными лакунами. В новый том, подготовленный Олегом Лукьянченко, вошли девять статей, исчезнувших из поздних прижизненных изданий, добавлены тексты, примыкавшие к замыслу цикла, а также впервые публикуются по-русски несколько работ польского периода. В результате получился не довесок для поклонников, хотя они, то есть мы, безусловно, рады, но в каком-то смысле слепок проекта Зелинского в миниатюре. Античность для него — не коллекция музейных образцов, а действующая сила европейской культуры. Идеи путешествуют из Греции и Рима в творчество Шекспира, Гёте, Ницше, Майкова, Мицкевича, Вячеслава Иванова, меняется язык, на котором они высказаны, религиозная окраска и политический смысл, но совсем они не исчезают. Поэтому статья о Ницше естественно соседствует здесь с очерком об экономической жизни Древнего Рима, а рассуждения о Дионисе — с портретом Сенкевича.

Эта широта по теперешним временам не может не казаться местами чрезмерной: автор любит масштабные исторические схемы, легко раздает эпохам и народам культурные роли, назначает отдельных писателей представителями различных «возрождений», но в каком-то смысле именно эта свобода мысли делает тексты Зелинского такими живыми. Он пишет не как ученый, упрощающий готовое знание для публики, а как исследователь, проверяющий перед слушателем собственную мысль — большинство статей, составивших книгу, выросли из лекций и речей. Поэтому даже когда выводы устарели, сам ход рассуждения исследователя все равно завораживает.

Особенное внимание, на наш взгляд, следует обратить на авторское предисловие 1925 года и поздние польские тексты — «Творческая мания», «Легенда», статьи о Гёте. По ним видно, что сборники «Из жизни идей» были для автора не серией разрозненных популярных очерков, а многолетней попыткой написать биографию европейской мысли. Дополнительный том не завершает это здание, но позволяет отчасти разглядеть его план.

«Это последнее обстоятельство окончательно смущает людей, заставляя их сомневаться в существовании и действительности нашего второго течения; в самом деле, там пинии да кипарисы, у нас ели да дубы — где же тут сходство, где воздействие? Они не понимают того, что, не будь постоянного воздействия этого гольфстрёма античности, то не дубы и ели, а мхи и лишаи были бы показателями уровня современной культуры».

Андрей Зализняк. Из жизни слов и языков. Лекции о лингвистике для школьников. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Содержание

В период с 2005 по 2017 год великий русский ученый Андрей Анатольевич Зализняк прочитал в частной московской школе «Муми-Тролль» десять лекций. Лекции эти, как нетрудно догадаться, были обращены к старшеклассникам и не содержали сложных теоретических абстракций. Более того, за первые десять лет автор не касался темы, благодаря которой его знают далеко за пределами лингвистики, т.е. новгородских берестяных грамот, хотя в конце концов рассказ об этом суперхитовом сюжете также случился.

О чем же эти лекции? О темах узко специальных — вроде особенностей порядка слов и ударения в русском языке, и очень общих — например, Зализняк рассуждает об устройстве арабского языка и санскрита. Объединяет же эти выступления авторский фокус: Зализняк делает видимым прозрачную стихию языка, в которую человек погружен, словно рыба в воду, и обнаруживает ее неочевидную логику, сложность и красоту. У этой магии есть, конечно, сугубо практическое измерение — «Лекции» можно рекомендовать как увлекательное чтение для образовательного профилирования подростков, но и как несложный терапевтический нонфикшн, напоминающий о мудрой архитектуре языка и мира, книга отлично работает.

«Итак, всё рассказанное — это сильнейшее опровержение версии о том, что в русском языке свободный порядок слов. Во-первых, все энклитики должны помещаться на втором месте и ни на каком другом. Во-вторых, внутри себя они строжайшим образом должны идти в порядке рангов, ни в коем случае не переставляться. Какой же это свободный порядок слов, это очень жесткое правило! Жесткость правила рангов почти такая же, как жесткость следования морфем внутри слова. Вы не можете переставить морфемы внутри слова, вы не можете сказать вместо какого-нибудь пальчику — пальчуик, нечего даже об этом разговаривать. Строжайшим образом должен быть сначала корень, потом суффикс, потом окончание.

Так вот, почти с такой же жесткостью вы не можете изменить порядок энклитик. Нельзя сказать есмь ти, только ти есмь».

Николя Тран. Плебс. Народная история Рима. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с французского Ольги Панайотти. Содержание

Книга профессор античной истории в Университете Пуатье посвящена городскому простонародью Рима в период с начала I века до нашей эры и до конца II века нашей эры. Как замечает автор, в это время в столице империи жили миллионы мужчин и женщин, которым столетиями уделялось гораздо меньше исторического внимания, чем малочисленным патрициям и сенаторам. «Плебс» отчасти ликвидирует эту несправедливость — по мере возможностей, поскольку, как ни крути, источники смещены в пользу более благополучных слоев, о городском дне той эпохи нам известно очень мало и ситуация эта вряд ли изменится. Вообще для связного рассказа об этом социальном слое историкам приходится привлекать не самые очевидные документы — так, например, многое удается узнать из эпитафий.

Желая выйти за пределы клише «хлеба и зрелищ» (что ему успешно удается), Тран представляет плебс чем-то более сложным, чем гомогенный нижний этаж социальной пирамиды. Перед читателем раскрывается лабиринт общественных статусов, где соседствуют свободнорожденные и вольноотпущенники, горожане и пришельцы с окраин империи, бедняки и вполне состоятельные римляне. Историк раскрывает особенности их повседневной жизни через вечно актуальные сюжеты — работа, дружба, досуг, семья, от чего будни рубежа эр кажутся чем-то почти близким и скорее знакомым, чем экзотическим.

«Наслаждение радостями жизни и, в частности, совместной трапезой нередко составляло суть дружбы в среде плебеев. В одной эпитафии, написанной в эпоху Антонинов, читателям советуется именно такой образ жизни. В некрополе, находившемся под нынешним собором Святого Петра в Ватикане, была обнаружена статуя Флавия Агриколы, возлежащего на пиршественном ложе, и текст, который можно перевести следующим образом:

Тибур — моя родина, я — Агрикола, называемый Флавием. Вы видите, я возлежу; когда я был среди живых, когда судьба даровала мне жизнь, я лелеял свою маленькую душу, и напиток Вакха был всегда рядом. Первой ушла Примитива из рода Флавиев, моя горячо любимая жена, почитательница целомудренной богини Исиды, задумчивая и исполненная достоинства; с ней я прожил три счастливых десятилетия. Она подарила мне Аврелия Примитива, чтобы он почтил наш род своим благочестием, а тихий дом сохранит меня навеки. Друзья, читающие это, я призываю вас: смешивайте вино Вакха, пейте до дна, украсив головы венком из цветов, и не отказывайтесь от объятий дев, ибо после смерти все поглотят земля и огонь».