Как евгеника стала законом

Из «Нежелательных» Эрика Питерсона

В книге «Нежелательные» историк расовой теории Эрик Питерсон рассказывает историю евгеники, которая еще сто лет назад находилась в авангарде науки, а теперь приобрела более респектабельный вид, но никуда не делась. Предлагаем прочитать отрывок из главы «Американский „евгенический треугольник“».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эрик Питерсон. Нежелательные. Как наука решала, кому разрешено рождаться, и почему евгеника не исчезла в XXI веке. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Елены Олейник. Содержание

АРХИВ ЕВГЕНИЧЕСКИХ ЗАПИСЕЙ (ERO)

Среди всех участников евгенического движения именно Чарльз Б. Девенпорт сыграл ключевую роль в объединении генетиков, ученых и интеллектуалов под его знаменами. С 1892 по 1899 год Девенпорт преподавал биологию в Гарварде, а затем покинул университет ради более исследовательской должности — куратора зоологической коллекции в Музее естественной истории Чикагского университета. В 1902 году он связался с Карлом Пирсоном — преемником Фрэнсиса Гальтона в области евгеники, профессором Университетского колледжа Лондона и главным редактором Biometrika — ведущего научного журнала по биологической статистике того времени. Через Пирсона Девенпорт наладил связи с ведущими биологами Великобритании и Европы. Но в 1903 году, в разгар спора между дарвинистами Пирсона и сторонниками генетики Менделя, Пирсон резко раскритиковал научные выводы Девенпорта. Тот же встал на сторону последователей Менделя.

Американские биологи начали воспринимать его как талантливого математика-новатора — своего рода компромиссную фигуру между Гальтоном и Пирсоном, но при этом куда более удобного в работе. Эта репутация позволила ему в 1904 году перейти из музея Чикагского университета на должность главного генетика Станции экспериментальной эволюции (Station for Experimental Evolution) в Колд-Спринг-Харборе, Нью-Йорк, — одного из ведущих исследовательских центров, где ежегодно работали сотни американских биологов.

Неутомимый и предприимчивый, Девенпорт использовал свою позицию, чтобы расширить сеть контактов, а затем задействовал ее для лоббирования огромных средств фондов Карнеги и Рокфеллера, а также состояния железнодорожной империи Эдварда Генри Гарримана. (Джон Д. Рокфеллер-младший, сын нефтяного магната, финансировал восточную часть «евгенического треугольника» в первой половине XX века. Два его сына, Джон III и Дэвид, сыграли важную роль в международном движении по контролю за рождаемостью в середине века.) Девенпорт добился такого успеха, что на протяжении первых нескольких десятилетий XX века он управлял фондом, который был больше, чем все университетские фонды США для биологических исследований вместе взятые. Он направил значительную часть этих средств в только что созданный Архив евгенических записей (Eugenics Record Office, ERO); большая часть оставшихся средств была направлена на организацию международных евгенических конгрессов для распространения идей по всему миру.

Из хорошо финансируемого ERO в Нью-Йорке Девенпорт сделал то, о чем британские теоретики евгеники, такие как Гальтон и Пирсон, могли только мечтать. Он писал научные статьи, продвигал свои идеи, расширял круг приверженцев евгеники, налаживал связи и нанимал людей. Он организовывал собрание за собранием, собирал генетиков, врачей, политиков и доноров. Он создавал многопоколенные исследования, пытаясь найти признаки дегенерации. Эти исследования стали основой для его работы «Наследственность и евгеника» (1911), в которой он вновь утверждал, что «невропатический недостаток» объясняет все — от алкоголизма до бедности и расового неравенства.

Больше, чем кто-либо, именно Девенпорт объединил уже существующие практики планирования браков и стерилизационных операций, расовые страхи Гобино, жесткую теорию наследственности Гальтона и другие практики, которые существовали в медицинской и научной культуре на протяжении более полувека. Иными словами, именно Девенпорт собрал воедино научные идеи и медицинские практики под одним знаменем, окрестив их все как «евгенику». Именно Девенпорт назвал покойного сэра Фрэнсиса Гальтона «отцом евгеники» и взял за образец Чарльза Дарвина, обойдя стороной Викторию Вудхалл, библейских коммунистов из Онайды Джона Хамфри Нойса и других претендентов.

Как и Гальтон, Девенпорт считал, что внутренние биологические сущности, ныне называемые генами, определяют человеческие черты, включая интеллект, склонность к преступлениям и психические заболевания. Из-за этих генов определенные группы людей были обречены на определенные роли в обществе. Олдос Хаксли высмеивает взгляды Девенпорта в романе «О дивный новый мир» (1938), который изображает племенные фермы для «альф» — лидеров общества, а затем «бет», «дельт» и так далее, по убывающей шкале человеческих достижений. Хаксли, очевидно, черпал вдохновение и у Девенпорта, и у Платона в «Государстве». Но у него был и другой, более близкий источник: его брат, Джулиан Хаксли, — коллега Девенпорта, который в первой половине века пропагандировал движение евгеники в Великобритании, а после Второй мировой войны стал одним из ведущих влиятельных деятелей Организации Объединенных Наций.

Под руководством Девенпорта ERO собирал данные о тысячах людей и семей, главным образом через полевые исследования, интервью и опросы. Эти данные использовались для составления огромного архива генеалогической и биологической информации о семьях Америки — Индекса Eugenics Record Office. ERO прослеживал генетику (как утверждали они) преступности, алкоголизма, умственной отсталости и других девиантных поведенческих отклонений, надеясь предотвратить воспроизведение тех, кто может быть носителем этих черт. Стандартизированные тесты на интеллект, включая тесты на IQ и SAT, хотя и не были разработаны ERO, активно продвигались. Большие данные были способны помочь решить проблему деградации в Америке.

Назвать влияние ERO значительным — это огромное преуменьшение. Его работа, а также его послания о детерминированных, относительно простых биологических сущностях и их влиянии на общество формировали американскую медицину и юриспруденцию на протяжении десятилетий, особенно до Второй мировой войны. Политики, ученые и СМИ неустанно распространяли эти сообщения, созданные ERO, и использовали их для оправдания политики, которая, как они считали, улучшала качество общей популяции. Конечно, критики ставили под сомнение достоверность исследований, проведенных ERO, утверждая, что они основывались на ошибочных предположениях и предвзятых данных. Другие возражали против евгенической стерилизации, отмечая, что врачи, ориентированные на публикации ERO, нацеливались на уязвимые группы населения, особенно людей с инвалидностью и тех, кто живет в бедности. Тем не менее ERO продолжал крепнуть до 1939 года, когда поддержка военных усилий, приоритеты нового курса Рузвельта, слухи о нацистских зверствах, совершенных во имя евгеники, и обвинения в финансовых нарушениях отвлекли финансовые потоки.

Однако, что важно, Девенпорт был не один. ERO никогда не смог бы оказать такого воздействия на медицину Америки и за ее пределами без помощи. Именно «треугольник» сделал евгеническую идею тем, чем она стала.

ГАРРИ ГАМИЛЬТОН ЛАФЛИН

Правая рука Девенпорта, Гарри Г. Лафлин, был главным политическим рычагом евгеники, превращая идеи «евгенического треугольника» в законы и продвигая их среди законодателей на уровне штатов и в Вашингтоне. Если Девенпорт был преданным науке выпускником Лиги плюща, генетиком в эпоху, когда это звучало новаторски и даже пугающе, то Лафлин был мастером публичных выступлений и неутомимым лоббистом. Девенпорт собирал данные, руководил аналитиками из ERO и неустанно работал над тем, чтобы евгеника выглядела как респектабельная наука. Он был методичен и успешен в своей скрупулезности, став пульсирующим сердцем восточного крыла «евгенического треугольника». Но если Девенпорт плел паутину, то Лафлин уверенно плел ее нити — с широкой среднезападной улыбкой и крепким рукопожатием.

До того, как возглавить евгеническое движение, Лафлин успел поработать школьным директором, окружным инспектором и преподавателем сельскохозяйственных дисциплин (именно в таком порядке). Он был мастером панибратства: хлопал по плечу, громко смеялся, щелкал подтяжками, дружески наклонялся вперед и задумчиво чесал лысину. Конечно, он изучал клеточную биологию в Принстоне и завязывал галстук узлом «виндзор», но в душе оставался своим парнем. Он знал толк в фермерстве и мог с одинаковым увлечением говорить и о племенных скакунах, и о рабочих лошадях.

Именно эта простецкая, добродушная манера помогала Лафлину продавать евгенику массам. Он был способен заговорить кого угодно — от посетителей сельских ярмарок до конгрессменов на Капитолийском холме. Если другие евгенисты требовали от аудитории высокой морали и знаний науки, Лафлин лишь внушал политикам, что они могут направить свою власть не на управление избирателями или защиту своих спонсоров, а на то, чтобы «очистить» общество от нежелательных элементов.

И они действительно «очищали». Когда в 1910 году Девенпорт назначил Лафлина исполнительным директором ERO, евгенические законы были приняты лишь в нескольких штатах. На тот момент только Калифорния реально применяла стерилизацию в рамках закона. Даже Индиана, где Гарри Шарп первым начал практику массовых операций, отступила от организованной стерилизации в учреждениях (хотя отдельные врачи продолжали применять евгенические меры, пусть и эпизодически). Но Лафлин был непреклонен. Он настойчиво добивался расширения программы стерилизации. К началу 1914 года к числу евгенических штатов присоединились Невада, Нью-Джерси, Канзас, Нью-Йорк, Айова и Северная Дакота. В 1913 году, спустя почти два десятилетия после неудачной попытки доктора У. Р. Эдгара, наконец-то был принят закон о стерилизации в Мичигане. Лафлин наладил связи с врачами, политиками, социальными работниками, руководителями YMCA, священниками, учителями, директорами школ, лидерами «Научного благотворительного движения», статистиками, профессорами и президентами университетов. Количество штатов, вводивших евгеническое законодательство, стремительно росло.

Летом 1920 года члены Конгресса США обратились в ERO за советом о том, как «улучшить расу». Девенпорт отправил Лафлина на Капитолийский холм. Итог (к которому мы вернемся в следующей главе) изменил характер американской иммиграционной политики на ближайшие 40 лет.

В своей работе «Евгеническая стерилизация в Соединенных Штатах» (Eugenical Sterilization in the United States, 1922) Лафлин разработал «образцовый закон о евгенической стерилизации». По сути, этот документ стал одним из самых трагически влиятельных политических актов во всем евгеническом движении межвоенного периода. Через этот закон Лафлин продвинул американскую идею избавления общества от «дегенерации» путем стерилизации слабых, бедных и небелых людей далеко за пределами «евгенического треугольника», распространив ее по всей стране.

К тому времени судебные иски против евгенических операций уже начали поступать из разных штатов, поэтому Лафлин сознательно заимствовал формулировки из существующих правовых решений, чтобы его законопроект смог устоять в судах. Во-первых, никакой евгенический закон не должен был выглядеть карательным, он не должен был подпадать под конституционный запрет на «жестокие и необычные наказания». «Абсолютно никаких элементов наказания», — подчеркивал Лафлин. Он настаивал, что объектами евгенической стерилизации могут быть только те, кто находится как в тюрьмах, так и в психиатрических учреждениях, «поскольку из-за своих дегенеративных или дефективных наследственных качеств они являются потенциальными родителями социально нежелательного потомства».

Во-вторых, Лафлин предложил создать специальный комитет экспертов, который будет контролировать «хирургическое вмешательство или медицинское лечение органов репродуктивной системы… в результате которого способность к деторождению становится безвозвратно утраченной», при этом гарантируя «безопасность, профессионализм и гуманное отношение». Ни один политик, полицейский или начальник тюрьмы, подстраивающийся под требования мстительного электората или правовой системы, не должен был иметь права самостоятельно принимать решение о стерилизации. Эта ответственность должна была оставаться в руках хладнокровных врачей, настаивал Лафлин, и лучше всего, если бы этим занимался официальный государственный евгенист.

Наконец, Лафлин признал, что обвинение в «генетической неполноценности» могло быть предъявлено любому, кого заподозрят в наличии дегенеративных черт. (Да, это означало, что любой человек мог донести на соседа, родственника или врага.) Но окончательное решение должен был принимать судья вместе с шестью присяжными. Лафлин даже предусмотрел возможность апелляции.

Уверенный, убедительный, дружелюбный, рассудительный, дотошный и обладающий широкими связями, Лафлин благодаря своему законопроекту оказался в центре национальной дискуссии. Любопытно, что его звездным часом стало не внедрение «образцового закона о евгенической стерилизации», этим займутся другие, например доктор Альберт Придди (чье имя связано с печально известным делом «Бак против Белла»). Вместо этого Лафлин нашел свое место в борьбе с иммиграцией. С самого начала евгеника и иммиграционная политика были неразрывно связаны.