Призрак Ларры

Испанский публицист и русская «традиция самоосуждения»

Почему Николай Некрасов, написавший в середине 1840-х годов стихотворение «Я за то глубоко презираю себя», выдал его за перевод из сочинений испанского публициста-сатирика Хосе Мариано де Ларра? И был ли случаен выбор именно этого подставного имени? На эти и другие вопросы Илья Виницкий отвечает в статье о формировании парадоксальной эго-поэтики русского критического реализма.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Что это ты делаешь? — спросил Маленький принц. — Пью, — мрачно ответил пьяница.
— Зачем? — Чтобы забыть. — О чем забыть? — спросил Маленький принц; ему стало жаль пьяницу.
— Хочу забыть, что мне совестно, — признался пьяница и повесил голову.
— Отчего же тебе совестно? — спросил Маленький принц, ему очень хотелось помочь бедняге.
— Совестно пить! — объяснил пьяница, и больше от него нельзя было добиться ни слова.

А. Де Сент-Экзюпери

В наше время социальных сетей и исторических потрясений буквально на глазах сформировался дискурс или жанр страстного самобичевания, обращенного к дружественной публике и рассчитанного на эмотивное заражение последней тем же порывом самокритики (иногда, как, например, в случае одного моего приятеля, раздутой до позы[1]). Этот социально-психологический феномен не является чем-то новым, и можно навскидку привести как минимум четыре периода в истории русской культуры, когда такая публично-исповедальная риторика оказывалась в центре общественного внимания: рефлексивная романтическая поэзия конца 1820–1830-х годов (от пушкинского «Воспоминания» 1828 года [«…И с отвращением читая жизнь мою, / Я трепещу и проклинаю...»] до лермонтовских демонических резиньяций), гражданская поэзия 1850–1860-х и пародически связанное с ней провокативное выворачивание себя наизнанку героями повестей и романов Достоевского 1860–1870-х годов, а также декадентская и символистская поэзия рубежа XIX–XX веков. Современная лирика стыда и личной вины, связанных с катастрофическими политическими процессами, является продолжением и своеобразным развитием давней традиции, имеющей глубокие исторические корни (в том числе и юродски-иронические: «Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному!») и, разумеется, свои аналоги и варианты в других культурах в периоды общественных кризисов.

Некрасовский текст, о котором пойдет речь в этой статье, можно назвать одним из самых симптоматичных и влиятельных поэтических выражений российской поэтической «школы самобичевания». На примере этого стихотворения, считавшегося уже в начале XX века образцовым выражением «самоосуждения интеллигентного русского человека»[2], мы постараемся показать, из чего сделан и о чем говорит декларативный искренний стыд поэта-интеллигента — литературный конструкт-эмотив, возникший в определенное время и в рамках определенной медико-социально-публицистической традиции, которую можно назвать меланхолической[3]. Нас также будет интересовать функционирование и восприятие созданной Некрасовым литературной маски в русской культуре второй половины XIX–XX веков.

Неправда

Известное стихотворение Некрасова «Я за то глубоко презираю себя» было впервые опубликовано в собрании «Стихотворений» поэта, вышедшем в 1856 году, под заключенным в скобки названием «Из Ларры» с опечаткой (имя экзотического автора набрано с маленькой буквы).

Написано это стихотворение было значительно раньше. Его первые списки относятся к началу 1850-х годов (в альбоме Якова Полонского оно датировано 1851 годом). В составленном Некрасовым в 1855 году рукописном сборнике стихотворений 1840–1850-х годов (так называемая «Солдатенковская тетрадь») это стихотворение озаглавлено «(С испанского, из Ларры)» и приписано к 1846 году.

В посмертном собрании сочинений поэта 1879 года оно помечено 1847 годом. В конце жизни Некрасов записал рядом с названием этого стихотворения в своем экземпляре первой части первого тома собрания стихотворений 1873 года (этот экземпляр не сохранился) следующий комментарий:

«Неправда. Приписано Ларре по странности содержания. Искреннее. Написано во время гощения у Герцена. Может быть, навеяно тогдашними разговорами. В то время в московском кружке был дух иной, чем в петербургском, т. е. Москва шла более реально, нежели Петербург (см. книгу Станкевича)».

На основании этого авторского указания современные исследователи датируют стихотворение 1845 или 1846 годами, когда поэт гостил, напивался и дебоширил у А. И. Герцена на даче в Соколово.

Приведем текст этого произведения полностью по первой публикации в «Стихотворениях» 1856 года:

(Из Ларры)

Я за то глубоко презираю себя,
Что живу день за днем бесполезно губя;

Что я, силы своей не пытав ни на чем,
Осудил сам себя беспощадным судом

И, лениво твердя: я ничтожен, я слаб!
Добровольно всю жизнь пресмыкался как раб;

Что, доживши кой-как до тридцатой весны,
Не скопил я себе хоть богатой казны,

Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног,
Да и умник под час позавидовать мог!

Я за то глубоко презираю себя,
Что потратил свой век, никого не любя,

Что любить я хочу… что люблю я весь мир,
А брожу дикарем — бесприютен и сир,

И что злоба во мне и сильна и дика,
А до дела дойдет — замирает рука!
(с. 162)

«Одна стратагема»

Указание в заголовке стихотворения на Ларру — знаменитого испанского публициста-сатирика и драматурга Хосе Мариано де Ларра (1809–1837; известен также под псевдонимом Фигаро) — комментаторы и исследователи обычно интерпретируют как обычный для того времени камуфляж (вроде пушкинского «Из Пиндемонти») и мистификацию. Предполагается, что Некрасов взял имя этого мало кому известного прозаика (на самом деле Ларра писал и стихотворения, и драмы в стихах), чтобы скрыть злободневность своего произведения (хотя в чем именно она проявляется, не очень ясно). Сразу после кончины Некрасова популяризатор и переводчица Ларры Мария Ватсон (урожд. Мария де Роберти де Кастро де ла Серда, 1848–1932) сообщила, что, когда поэта спрашивали, почему он приписал свои произведения испанскому прозаику, «он с усмешкою объяснял, что это с его стороны одна стратагема и ничего больше; в прежнее время, говорил он, иные мои стихотворения не прошли бы, если б я не выдал их за перевод с какого-нибудь малоизвестнаго языка, а имя Ларры такое звучное и поэтическое: легко поверить, что он писал стихи».

Как известно, под маркой звучного и поэтического «Ларры» Некрасов публиковал и другие мнимые переводы, в том числе и завершающее сборник стихотворений в «Солдатенковской тетради» «Старое гнездо. (С испанского, из Ларры)» (впоследствии — «Родина»). Но мы о них — и о до сих пор не исследованной традиции русского и советского ларризма — в этой статье говорить не будем.

Михаил Макеев интерпретирует некрасовскую ссылку «приписано Ларре по странности содержания» как указание на тематическую необычность стихотворения «Я за то глубоко презираю себя» — обращение к денежному вопросу и коммерческой деятельности поэта-издателя (отсюда указание на московский «реализм» середины 40-х годов). Согласно Макееву, в стихотворении Некрасова нашла отражение неприглядная история с арендой в 1846 году «Современника» и отстранением В. Г. Белинского от участия в доходах от журнала, но поэту-коммерсанту «не удалось в этом тексте перевести желание богатства на поэтический язык, превратить экономику в поэзию. Жесткая, „грязная“, по выражению Белинского, реальность экономических отношений выступила на поверхность» из-за «странной» поэтической формы.

Между тем из примечания Некрасова следует, что слово «странность» как-то соотносится с мнимым (подставным) автором стихотворения («приписано Ларре по странности содержания»). То есть резонно поставить вопрос о том, что необычного было для Некрасова в памфлетисте-романтике, которому он приписал свой собственный («странный» и «искренний») текст. Что вообще русский поэт и его читатели могли знать об испанском публицисте?

Второй вопрос, связанный, как я полагаю, с первым, — почему автор этой «искренней» самобичующей исповеди, родившийся в конце 1821 года, пишет в стихотворении 1845 или 1846 года о том, что дожил «кой-как до тридцатой весны». Является ли этот возраст условным романтическим топосом (вспоминается Арбенин Лермонтова) или как-то связан с биографией автора (если принятая датировка стихотворения верна, то в момент этого лирического признания поэту было всего 24–25 лет от роду)?

Наконец, что означает последний стих этого произведения «А до дела дойдет — замирает рука!» (публ. 1856), впоследствии замененный К. И. Чуковским на вариант из рукописной «Солдатенковской тетради» «А хватаясь за нож — замирает рука!»? О каком кровавом деле говорит лирический герой и кого он собирается убивать? (Конечно, этот финал можно прочитать и как призыв к революции, но мы в такой интерпретации, свойственной некоторым горячим толкователям, сомневаемся.)

Рассмотрим, как связано стихотворение Некрасова с литературной легендой испанского журналиста, бытовавшей в 1840–1850-е годы, и как испанский романтический фон объясняет страстный порыв самобичевания поэта «практической» эпохи.

Испанский плащ

Еще в конце XIX века в комментариях к этому стихотворению вскользь упоминалась опубликованная в «Современнике» в 1848 году анонимная статья (биографический очерк) под названием «Испанский юморист Ларра». Автором этой переводной статьи, по осторожному предположению академика М. П. Алексеева, был создатель цикла «испанских писем» Василий Боткин, путешествовавший в 1845 году по Испании. По мнению Алексеева, его статья, «вероятнее всего», и послужила источником сведений Некрасова о знаменитом испанском сатирике (но каких именно сведений, исследователь не указывает). Эту биографическую статью Некрасов упоминает в издевательской рецензии на поэму В. П. Алферьева «Плащ» (СПб., 1848), в которой есть «и неисчерпаемая глубина мысли, и юмор самый ядовитый и мрачный, перед которым ничто юмор Байрона и Ларры, биографию которого читатели прочтут в этой книжке „Современника“». Некрасов по-гоголевски сравнивает Алферьева с Новым поэтом (журнальная маска Некрасова и Панаева): первый «несравненно более оригинален», «великий юморист» и «более мыслитель, чем художник», его стихи «облиты горечью и желчью»: «Он дышит непримиримою ненавистью к человеческому роду и с высоты своего поэтического величия беспощадно клеймит своими превосходными стихами нас, бедных и простых смертных».

Герой поэмы Алферьева, по Некрасову, человек больной, страдающий странною болезнью, ибо грустит везде, даже «в женских сладостных объятьях». Никто не может понять этого великого непонятого человека, кроме... его собственного «плаща с душой и с всеобъемлющим умом». С этим «сгущенным из туч хаоса» другом автор разделяет душевную грусть. Плащ рассказывает ему свою возвышенную историю. Юноша умоляет плащ полюбить его как брата и, добившись взаимности, обращается к людям с «ядовитыми» байроновско-ларровскими инвективами (здесь, можно сказать, скрещиваются два Лар(р)ы — герой одноименной поэмы Байрона 1814 года и испанский сатирик):

О стыд вам, люди, вечный стыд!
Теперь, когда молчит участье,
Чтоб дать страдальцу веру в счастье,
И плащ безгласный говорит.
И я узнал, вотще привета
У душ бесчувственных ища,
Что есть душа и у плаща...

«Какой глубокий юмор! — издевается автор рецензии. — Люди бездушны, а плащ с душой... Превосходно!» Но грусть снова овладевает героем поэмы, страдальцу приходит мысль застрелиться, и он хватается за пистолет. Плащ пытается помешать ему, но — «поздно, поздно, милый друг!». Раздается выстрел, и герой прежде, чем испустить свой грешный дух, устремляет взор на любимый плащ. Последний, заключает пересказ поэмы Некрасов, «понял этот взгляд», «повис на грудь страдальца» и бросился вместе с телом юноши со скалы в море.

Вердикт Некрасова: «В этой чудной поэме фантазия переходит за ту черту, когда она уже перестает называться фантазией, а называется другим, более прозаическим именем...»

Как видим, эта рецензия представляет собой типичную (программную) для второй половины 1840-х годов пародию на отживший романтизм, в тысячный раз имитирующий и доводящий до болезненного бреда «сильные» образцы, — в данном случае «мизантропию» Байрона и Ларры, которому в той же книжке «Современника» была посвящена, как отметил Некрасов, пространная статья и под маской которого в 1856 году вышло стихотворение «Я за то глубоко презираю себя...».

Знак Ларры

Что же мог вычитать Некрасов из длинной статьи Боткина (если это был действительно Боткин)? Испанский публицист, издатель популярных авторских журналов «Сатирический оборотень современности» и «Письма бедного говоруна», изображается в этом биографическом очерке как трагический честный «юморист», возвышенный скептик, разочаровавшийся во всех общественных институтах своей страны, во всех современниках и в конце концов в своей возлюбленной и самом себе. Он презирает людей и карает их сатирическими эскападами. Он «не столько памфлетист, сколько мыслитель» (вспомним шуточное сравнение в статье об Алферьеве). Он выражает в своем творчестве дух разложения испанского социума и в этом смысле его можно назвать национальным писателем Испании периода исторических потрясений. Ничто не может остановить его ядовитое перо. Несколько раз он назван в статье странным и не знающим покоя скучающим человеком[4], который может «лишь одно — бродить без цели посреди толпы»: «На губах его блуждает горькая улыбка равнодушия», он «имеет права быть неучтивым с друзьями и знакомыми», все впечатления он принимает «совершенно бесчувственно»; «говорит, что в дни скуки для него не существуют ни красавицы, ни уроды; нет ни любви, ни ненависти. Это высшая степень отвращения <...>»

В финале статьи автор обращается к сочинению Ларры, позволяющему «проникнуть в самую сокровенную глубину этой уязвленной души» и найти там «таинственный источник, из которого выливается вдохновение, впоследствии столь острое и едкое». Этим энергическим выражением «страстной, грубой, цинической, но всегда красноречивой» души в статье названа романтическая исповедь-памфлет «Ночь на Рождество Христово, или Философский бред», в которой Ларра «сам выходит на сцену как на анатомическом театре». Я полагаю, что именно социально мотивированное самобичевание лирического героя-современника (здесь представленное через обращенные к нему слова его слуги) и является тем фирменным знаком Ларры, над которым Некрасов смеется в случае эпигона-позера Алферьева и которое переносит на себя в «искреннем» стихотворении «Я за то глубоко презираю себя».

Приведу несколько показательных цитат из этой статьи, объединенных общими мотивами странности, разочарования, глубокого презрения к самому себе и бессилия, укорененными в социальной и экономической структуре разоблачаемого испанским журналистом-сатириком общества:

«Ты <…> презираешь тех, для кого пишет, а между тем с кадильницею в руках ты вызываешь их на лесть. Ты льстишь своему читателю для того, чтобы и он льстил тебе. <…> несмотря на свое состояние, <ты> отдашься в руки ростовщика для удовлетворения мимолетного каприза, потому что вам нужно золота для какого-нибудь пира, где выставляется на показ ваше тщеславие, когда пьют тосты. Ты читаешь днем и ночью, перелистываешь книги для того, чтобы найти в них истину и страдаешь оттого, что она нигде не написана. Ты странное существо — танцуешь без удовольствия и быстрое твое движение походит на пламя, которое горит бессознательно. Ты кладешь руку на сердце, бросаешь его к стопам первой попавшейся и не хочешь, чтобы она с презрением топтала его в ногах своих <…> Если назавтра твое сокровище исчезает, ты обвиняешь казначея, тогда как лишь тебя одного можно назвать неосторожным и слабоумным.

<…> Ты выдумываешь слова, а ими творишь чувства, науки, искусства, элементы существования, политику, славу, власть, богатство, дружбу, любовь. Когда же ты открываешь, что все это только слова, тогда ты богохульствуешь и проклинаешь. <…> Ты повелеваешь мною, а собою повелевать не умеешь. <…> я пьян от вина <…>, а ты пьян от желаний и бессилия».

Очерк жизни и творчества Ларры в «Современнике» завершается указанием на то, что «Ночь на Рождество Христово» была написана незадолго до того, как ее автор «сам занес на себя руку» от несчастной любви. «Жизнь его, — говорится в статье, — была еще в полном цвете: ему было двадцать восемъ лет! До самоубийства он был доведен крайним сомнением, решительно во всем, горьким отвращением, порожденным неумолимою наблюдательностию, скептицизм лишил его не энергии, а прямоты и разрушил в его сердце зародыш решимости, которая превосходит все ошибки». Иначе говоря, «материяльное самоубийство Ларра подготовлено было самоубийством нравственным».

В этом контексте стихотворение Некрасова представляет собой не только завуалированный автопортрет разъедаемого иронией героя, озабоченного, так сказать, экономическим парадоксом своего существования (план, убедительно проанализированный Чуковским и Макеевым), но и вписывается в романтико-биографическую легенду страстного «ядовитого» памфлетиста Ларры, покончившего собой в возрасте двадцати восьми лет (отсюда в таком случае и «кой-как» «дожив до тридцатой весны»).

Иначе говоря, современный поэт принимает здесь романтическую позу журналиста Ларры (ассоциировавшуюся русскими читателями также с Байроном и Лермонтовым, которому Некрасов впоследствии «переадресовал» стихотворение «В неведомой глуши...»). В подтверждение версии о суицидальном мотиве в рукописном и окончательном вариантах финала некрасовского стихотворения («А хватаясь за нож — замирает рука!») говорит тот факт, что оно является подражанием стихотворению А. В. Кольцова «Расчет с жизнью» (1840), которое завершается строфой:

Жизнь! зачем же собой
Обольщаешь меня?
Если б силу бог дал —
Я разбил бы тебя!..

Разумеется, все эти мотивы — общие места романтической поэзии, но для нас важна их символическая связь с образом конкретного европейского автора 1830-х годов, «воплотившего» в своей биографической легенде социально-психологическую трагедию сатирика-журналиста — ту самую драму, которую русский поэт разыгрывал в программных лирических памфлетах конца 1840-х — первой половины 1850-х годов.

Возраст стихотворения

И все же такая интерпретация оказывается шаткой, ведь стихотворение «Я за то глубоко презираю себя» сам Некрасов и его исследователи относят к периоду «гощения» у А. И. Герцена (то есть к 1845 или 1846 году), а статья в «Современнике» вышла в печать весной 1848 года. Как разрешить эту хронологическую проблему?

Наименее вероятное (хотя и наиболее соблазнительное) объяснение некрасовского «ларризма» заключается в том, что, вопреки позднейшему авторскому указанию, стихотворение «Я за то глубоко презираю себя» написано было после выхода статьи 1848 года, когда русский поэт «мести и печали» оказался в возрасте знаменитого испанского журналиста, наложившего на себя руки от отчаяния. К. И. Чуковский когда-то заметил, что Некрасов в конце 1840-х годов и первой половине 1850-х годов часто переживал приступы хандры, вызванной реальными или воображаемыми заболеваниями. В сентябре 1855 года состояние его духа было, по выражению Чуковского, убийственное: «На него то и дело нападали приступы лютой хандры, и он оплакивал себя в стихах, как покойника...»

Чуковский приводит список таких автопанихид, часто связанных с суицидальными мыслями: «Настанет утро, солнышко осветит бездушный труп»; «У меня припадки такой хандры бывают, что, боюсь, брошусь в море». В такие дни, по словам Чуковского, Некрасов превращался из азартного и энергического человека «в полутруп и валился на диван, как отравленный (у него был специальный диван — для хандры)»:

«Он по двое суток лежал у себя в кабинете в страшной хандре, твердя в нервном раздражении, что ему все опротивело в жизни и, главное, он сам себе противен».

«Это чувство гадливости к себе, — продолжает Чуковский, — посещало его во время болезни, и он желал лишь одного, — умереть: „Поглядываю на потолочные крючки“ (т. е. выбираю, на котором повеситься)» (из письма к Тургеневу). «В день двадцать раз приходит мне на ум пистолет, и тотчас делается при этой мысли легче» (ему же); «Чувствую, в такие дни могу убиться». От отчаяния поэт чуть было не отправился на войну в Севастополь, «чуть было не кинулся в Волгу и твердил самому себе в предсмертном восторге: „Дожигай последние остатки / Жизни, брошенной в огонь!“» В этом контексте биографическая легенда Ларры могла показаться «гению уныния» Некрасову своеобразной литературной параллелью или культурно значимой эмоциональной матрицей (в терминологии А. Л. Зорина) собственной хандры, ее эстетическим и профессиональным оправданием. Но, повторим, припадки тоски и самобичевания случались у поэта и раньше, и у нас нет оснований подвергнуть сомнению датировку стихотворения «Я за то глубоко презираю себя...», отнесенную автором к более раннему времени («гощение» у Герцена). Действительно, тот же комплекс мотивов мы находим в датируемом 1845 годом ролевом стихотворении «Пьяница», герой которого пытается заглушить вином чувство отвращения от самого себя:

Запуганный, задавленный,
С поникшей головой,
Идешь как обесславленный,
Гнушаясь сам собой;
<…> Всё — повод к искушению,
Всё дразнит и язвит
И руку к преступлению
Нетвердую манит <…>.

Можно допустить, что к середине 1840-х годов ипохондрик Некрасов и его друзья уже были знакомы с авторской легендой испанского юмориста, впоследствии воспроизведенной в статье в «Современнике». Упоминания Ларры встречаются в русских журналах первой половины этого десятилетия. В биографических справках о писателе неизменно сообщалось, что он «впал в помешательство и застрелился». Некрасову могли быть известны и какие-то иностранные публикации об этом знаковом для позднего романтизма авторе.

Наконец, как заметил М. П. Алексеев, современная испанская литература и политическая жизнь находились в центре внимания кружка русских западников: путешествие по Испании и письма о ней Боткина, занятия испанской историей Грановского, интерес Тургенева к Сервантесу и испанскому языку, испанские связи Герцена. Возможно, что под влиянием романтического мифа политического памфлетиста Ларры Некрасов и написал в 1845 или 1846 году на своем диване для хандры стихотворение об отвращении от самого себя — как бы от имени желчного испанского коллеги по журналистскому цеху. (Любопытно, что приблизительно в это же время, точнее с конца 40-х годов, другой кающийся грешник, молодой граф Лев Толстой, начинает включать в свой дневник саморазоблачительные тирады.)

Вернемся к стихотворению Некрасова о нелюбви к себе самому. Выскажу предположение, что позднейшее указание «написано в подражание Ларре по странности содержания» означает не что иное, как «я приписал мое „странное“ стихотворение психологически и профессионально близкому мне автору».

Хотя точно установить повод и время написания (или возможной доработки) «Я за то глубоко презираю себя» не представляется возможным, опубликованное в «Сочинениях» 1856 года стихотворение может быть прочитано как одновременно исповедальное и пародическое со-/противопоставление некрасовской участи печальной судьбе испанского гражданского публициста-сатирика, привлекшего общественное внимание в России в 1848 году.

Примечательно, что публикация в «Современнике», инициированная, по убедительному предположению С. А. Рейсера, самим Некрасовым, завершалась противопоставлением смерти Ларры кончине другого человека, «которая послужила испанскому юмористу предметом к красноречивому мечтанью». Речь идет о смерти графа Кампо Аланге, оставившего роскошь, легкие почести и блестящие удовольствия для того, чтобы «защитить свои убеждения с оружием в руках, и который умер, как простой солдат, под стенами Бидлао» (с. 28). «Он умер, благородный и великодушный молодой человек, — писал Ларра, — с верою в сердце. <...> В жизни ero ожидало разочарование, судьба послала ему смерть. Это значит умереть в полной жизни. Но между теми, которые его оплакивают, есть такие люди, которые не могут выбирать и которым суждено испытать все разочарования, прежде чем они умрут; вот эти-то и должны ему завидовать...» (с. 28).

Поиск «сильного» героя, жертвующего жизнью во имя общего дела и противопоставленного унылому, хотя и благородному сетователю, является одной из главных тем Некрасова (а от него — многочисленных перепевов в русской гражданской поэзии вплоть до Семена Надсона с его призывами взяться за работу). Стихотворение Некрасова в таком случае представляет собой не только лирическое признание автора-журналиста, но и трагико-сатирический «портрет» современника, характерный для общего топоса «лишнего человека», генеалогию которого реконструировала Лидия Гинзбург в классической книге «О психологической прозе», — героя, не способного к действию, но сознающего его необходимость и верящего, чтобы когда-нибудь (желательно, чтобы поскорее) пришел тот идеальный поэт-спаситель, который будет лишен недостатков его предшественника.

Наконец, статья о Ларре в «Современнике», явно имевшая программный характер для редакторов журнала, могла подсказать Некрасову и общую «стратагему» публицистической маски и политической аллюзии. Испанский поэт неизменно печатал свои памфлеты под литературными псевдонимами, прикрывавшими аллегорические (эзоповские) сатиры на современное общество. Более того, сама статья в «Современнике», как мы полагаем, была сознательно ориентирована переводчиком и издателями журнала на такое аллюзионное прочтение. Так, в ней приводился пересказ одного из самых известных памфлетов испанского писателя о фантастической стране Батуэкас («иронический символ» Испании и испанцев), обитатели которой отличаются глубоким, наивным невежеством и совершенно собою довольны и «сладко покоятся на мысли, что если человек ничего не знает, то он еще не умер». В этой благословенной стране люди не читают, не пишут и даже не говорят, «потому что там вечное шпионство, которого все боятся». Здесь процветают только люди, которые живут тем, что говорят другие, и поэтому остальные жители принуждены молчать.

Между тем, говорится в статье, уже близка минута, когда нарушится общее молчание: «Ларра прислушивается к этому ропоту и описывает его с ирониею, из-под которой пробивается надежда». И уже «носится слух, что начинают говорить бедные жители Батуэкас!»

Нет никаких сомнений в том, что именно подразумевали русские издатели статьи о Ларре под благословенной страной Батуэкас весной 1848 года. Мартовская книжка «Современника» с этим биографическим очерком получила цензурное разрешение 29 февраля 1848 года, то есть через несколько дней после начала революции во Франции и почти одновременно (27 февраля) с учреждением временного негласного комитета по цензуре под руководством морского министра кн. А. С. Меншикова. Уже 8 марта вышел приказ комитета, чтобы все статьи (кроме объявлений, сообщений о зрелищах, подрядах) «со следующего же дня» подписывались именами авторов, но через две недели это практически сложное для исполнения постановление было отменено при следующем условии. Вскоре после выхода мартовской книжки «Современника», 2 апреля 1848 года, формируется постоянный секретный «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», прозванный «бутурлинским» по имени его председателя — графа Дмитрия Бутурлина. В том же месяце Меншиков предложил комитету обратить особое внимание на «Современник» и «Отечественные записки» и поручил гр. Уварову сделать внушение редакторам, предупредив их, что за ними установлено особое правительственное наблюдение и что «если впредь замечено будет в оных что-либо предосудительное или двусмысленное, то они лично подвергнуты будут не только запрещению издавать свои журналы, но и строгому взысканию». С Некрасова, Панаева и Никитенко была также взята подписка, что они не должны «ни под каким видом помещать крамольных мыслей», ибо «при первом нарушении им будет запрещено издавать журнал, а сами они будут подвергнуты строжайшему взысканию, с ними поступят, как с государственными преступниками».

Таким образом, статья о трагической судьбе испанского публициста, высмеивавшего цензуру своей страны и страх соотечественников перед свободой слова, оказалась своего рода аллегорическим предвестием грядущего «мрачного семилетия», резонирующим со знаменитым прощальным письмом Герцена к друзьям от 1 марта 1849 года, в котором Россия названа царством «мглы, произвола, молчаливого замиранья, гибели без вести, мучений с платком во рту» («С того берега»).

«Diathèse d’irritabilité»

Итак, полюбившаяся Некрасову маска (или испанский плащ!) не была случайным выбором, но включала выстраиваемый им образ страдающего русского социального поэта-демократа в европейскую публицистическую и социально-психологическую традицию 1830–1840-х годов. Указание «из Ларры» в этом контексте следует понимать и как своего рода российскую выжимку из творчества и репутации близкого по духу и переживаниям испанского «юмориста», и как пародию на романтический топос исповедального самобичевания, представленный в творчестве эпигонов романтизма, и как намек на общую для гражданских поэтов разных народов трагическую коллизию, и как эмблему иносказательной оппозиционной журналистики.

Личную хандру Некрасов, как и Ларра (в изложении переводчика статьи в «Современнике»), превращает в социально значимый факт, выражающий как драму общественной жизни, так и профессиональную трагедию современного публициста в тот исторический момент, когда романтическая (байроническая) личность превращается из мизантропа-авантюриста-корсара-рушителя-судеб-друзей-и-любовниц в социального критика-памфлетиста, вбирающего в себя и выносящего в публичную сферу все-страдания-униженных-и-оскорбленных-маргинализированных-соотечественников-скопом.

Иными словами, современный поэт представляет себя на страницах своего журнала голосом (плачем) социальных низов и печатает свои произведения для того, чтобы пробудить у образованного привилегированного класса сочувствие к негодующему, кающемуся и перманентно страдающему за други своя лирическому герою. Этическая контроверза (назовем ее капитализацией чужих мучений) здесь, так сказать, налицо.

В этом интерпретационном плане, как я полагаю, и следует рассматривать сочувственное отталкивание (дистанцирование) Некрасова от романтического образа «ядовитого и мрачного» ипохондрика, ассоциировавшегося в сознании поэта с байроновским Ларой и лермонтовским Арбениным. В конечном итоге лирический герой-интеллигент Некрасова, как и его испанский собрат по цеху, глубоко презирает и высмеивает себя перед всем (читательским) светом за то, что является язвительным автором, для которого «не существуют ни красавицы, ни урода», «ни любви, ни ненависти», а есть одни только слова, порождающие политические, социальные, экономические и психологические химеры, в которые он сам уже не верит, но ничего с этим безверием поделать не может, а только злится и говорит, говорит, говорит (я бы назвал этот феномен литературным парлезитизмом). Возможно, это и есть та самая «высшая степень отвращения» к себе, которую испытывал, согласно биографической легенде, честный испанский юморист Ларра, издатель «Писем бедного говоруна», покончивший с собой в возрасте двадцати восьми лет.

Царство слова

Некрасов же продолжил хандрить, стыдиться, каяться в собственном унынии и красноречиво рассказывать о своем мучительном состоянии и недостойном поведении друзьям и сочувствующим читателям (здесь особенно характерен программный «Поэт и Гражданин» 1855 года, которым открывались «Стихотворения» 1856 года[5]).

Между тем сеанс иронического саморазоблачения, представленный в «Я за то глубоко презираю себя...» и растянувшийся на оставшуюся жизнь поэта, свидетельствует не столько о драматической «игре» или кокетливом раздвоении поэта (как в том же «Поэте и Гражданине» или стихах о Музе), сколько о глубоком осознании им неразрешимого конфликта между словом и делом (вербальной позой и искренним чувством), находящегося в самом основании лирического извода социально-политической журналистики как культурно-психологического феномена реалистической эпохи[6] . Быть знаменитым поэтом вообще, как известно, некрасиво, но быть знаменитым социальным поэтом (зд. совестью разночинной интеллигенции) еще и (парадоксальным образом) стыдно, и тоскливо. Автор едкого памфлета о словах в прогрессивистском дискурсе («Las Palabras», 1834) Ларра это хорошо понимал. В «праздных и бесплодных» политических спорах своего времени, утверждал «Современник», он разглядел «горечь обмана» и «сильную иронию обманутого опыта», в журнальном «царстве слова шумного, пустого и надутого» — стремление «поразить легковерие человека, который совершенно подчиняется этому новому игу, точно так, как накануне поклонялся молчанию»:

«Хотите вы вести его на смерть? Измените несколько слогов и скажите ему: я веду тебя к славе! и он пойдет за вами. — Наберите фраз, в которых пусть беспрестанно раздаются слова: заря правосудия, горизонт мира, благодетельное влияние устройства и свободы, гидра раздоров, общественное право, и пр. и пр., и вы увидите, что народы возликуют, начнут писать стихи, воздвигать триумфальные арки, делать надписи. Чудный дар слова! легкое счастие! При помощи краткого лексикона слов эпохи, вы можете овладеть временем как вам угодно; лишь нужно уметь во-время пользоваться им, чтобы обморочить цербера, и вы смело можете почить на лаврах» (Современник 1848, с. 11).

«Человек всему верит, — заключает Ларра, — им управляют словами».

Примечательно, что в 1860-е годы «победившая» как нарратив поэтическая самокритика Некрасова лишилась изначальной напряженной двойственности и стала объектом многочисленных подражаний сочувственников и пародий оппонентов поэта. Так, в 1862 году «мазохистскую» исповедь Некрасова высмеял вымышленный поэт Синеус — альтер эго хорошего знакомца Некрасова, литературного критика Аркадия Васильевича Эвальда (1834 или 1836–1898), поместившего в апрельской книжке «Отечественных записок» за этот год текст под названием «Неутешный Синеус начинает презирать себя» (приложение к полемической статье о нигилизме, написанной под маской Аркадия Прогресистова «Письмо по изучению безобразия»):

Я за то глубоко презираю себя,
Что живу день за днем, бесполезно свистя,

Что я силы пытая на деле таком,
Осудил сам себя беспощадным судом.

И спесиво твердя: я могуч, я не слаб!
Пред вождями свистка пресмыкаюсь как раб;

Что, доживши уже до двадцатой весны,
Не скопил я себе от скандалов казны,

Чтобы каждый свистун пресмыкался у ног
Да и «Вестник» подчас позавидовать мог.

Я за то глубоко презираю себя,
Что живу целый век никого не любя,

Что людей не люблю, а люблю весь народ,
А в народе люблю я один лишь живот,

И что злоба во мне и сильна и дика…
Ни к чему не способен я, кроме свистка.
(с. 136–137)

Эта малоталантливая пародия Прогресистова-Синеуса на гражданскую позу Некрасова (вдохновителя и одного из редакторов сатирического журнала «Свисток», открывшегося статьей поэта «О свистах») полностью элиминирует лирическое начало стихотворения, связанное, как мы постарались показать, с романтической аурой испанского сатирика 1830-х годов. В свою очередь, приведенная пародия переносит выхолощенный монолог «из некрасова» (зд. можно с маленькой буквы) в контекст литературных баталий «российской весны» 1862 года с ее тенденциозными романами, хлесткими прозаическими и стихотворными фельетонами, профессорскими и студенческими протестами, публичными чтениями, зажигательными речами, явными и тайными доносами-разоблачениями и громкими скандалами вовлеченных в общественный процесс журнальных партий и красноречиво самобичующихся амбициозных личностей с незыблемыми сословными бенефитами и комфортабельными сценическими кушетками для переживаний и пережевываний «кукольных трагедий с букетом гражданской скорби» (Д. И. Писарев), рассчитанных на доверчивого потребителя-энтузиаста.