Социальное государство и его перспективы

Когда «Отечественные записки» сделали мне неординарное предложение еще раз прочитать номер этого журнала, посвященный теме «Социальное государство»[1], и поделиться с читателями своими впечатлениями спустя более чем десять лет, я задумался о возможном жанре таких заметок. Но, открыв номер, увидел собственное большое интервью, и мне пришла в голову мысль: а почему бы не написать рецензию на самого себя, понять, в чем я ошибался, в чем оказался прав и что из сказанного по-прежнему актуально? Тем более что такой подход я уже опробовал в 2012 году в книге «Авторецензия»[2]. К тому же в моем тогдашнем интервью были затронуты многие важные концептуальные положения, относящиеся к социальной политике, и к ним явно имеет смысл вернуться сейчас.

Заранее прошу прощения за цитирование себя самого, но обещаю делать это как можно реже.

1. Основные игроки, формирующие социальную политику

Собственно говоря, уже в заголовке старого интервью четко определена моя позиция: «Государство не должно светиться». Как я старался показать, решение проблемы сводилось не к чисто механическому обрезанию этого государства, вытеснению его из социальной жизни. Предлагаемая мною схема носила компенсаторный характер: один действующий на этом поле игрок постепенно передает свои функции другим, негосударственным игрокам. Вот что я писал:

«Я вообще являюсь сторонником того, чтобы государства у нас было как можно меньше. Основная ответственность, конечно, должна ложиться на человека, на его семью. Если человек и его семья с чем-то не справляются, например с уборкой улиц в своем микрорайоне, тогда организуется «местное самоуправление» или общественная организация, куда передаются эти функции. И только то, что выходит за пределы компетенции людей, которые сами между собой объединяются, регулируется государством — по остаточному принципу. Например, социальное страхование. Настоящее социальное страхование не является атрибутом государства. Единственное, что должно сделать государство, — установить здесь некие общие правила игры. Например, власть решила: пенсионный возраст — 60лет для мужчин, 55 лет — для женщин. Или: работодатели должны платить взнос 28 процентов от фонда оплаты труда, чтобы у нас были пенсии. Но все, что касается собственно страхования, — это процесс саморегулирования. Так должно быть, но пока этого, к сожалению, нет, потому что наше государство все здесь присвоило себе. Страхование — это договор между самими людьми. Помните, с чего начались страховые кассы? Люди объединялись, чтобы, например, обеспечивать себе медицину, потому что самостоятельно ходить к врачу было дорого. Они скидывались. Пусть я в этот год не заболею, но зато мои десять рублей помогут тому, кто заболел. Что должно остаться за государством?

Очень мало. Оборона, внешняя политика, национальные приоритеты, оформленные в виде федеральных целевых программ. А милиция, к примеру, — это предмет ведения местного самоуправления, а не государства. Само общество, сами люди, которые живут в данном поселочке, микрорайоне, должны нанимать на свои деньги милицию, чтобы порядок был на улицах, чтобы хулиганы не ходили, чтобы люди не кидали окурки на тротуар. Вот схема, из которой я исхожу в своей практической деятельности».

Посмотрим на затронутые темы теперь, из нашего настоящего. В целом я бы определил ситуацию известным выражением: «А воз и ныне там».

Здесь можно выделить два наиболее важных момента: местное самоуправление и социальное страхование.

1.1. Местное самоуправление: неуклонное угасание

Именно в 2003 году был принят знаменитый уже Федеральный закон № 131 «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации»[3]. Более десяти лет спустя для всех заинтересованных сторон совершенно очевидно, что его реализация не смогла обеспечить достижение заявленной цели: приблизить власть к людям. Причем речь идет прежде всего о социальных вопросах: образовании, здравоохранении, культуре, социальной защите, жилищно-коммунальном обслуживании, благоустройстве территории. Какие, согласно последней версии этого закона, социальные полномочия сохраняются сейчас на поселковом, районном и окружном уровнях?[4] Содержание муниципального жилья для бедных и библиотек, «создание условий» для укрепления межнационального и межконфессионального согласия, оказания медицинской помощи, развития физкультуры и спорта, вывоз бытового мусора. Единственным существенным полномочием местного самоуправления остается «организация предоставления общедоступного и бесплатного дошкольного, начального общего, основного общего, среднего общего образования по основным общеобразовательным программам в муниципальных образовательных организациях (за исключением полномочий по финансовому обеспечению реализации основных общеобразовательных программ в соответствии с федеральными государственными образовательными стандартами), организация предоставления дополнительного образования детей в муниципальных образовательных организациях (за исключением дополнительного образования детей, финансовое обеспечение которого осуществляется органами государственной власти субъекта Российской Федерации), создание условий для осуществления присмотра и ухода за детьми, содержания детей в муниципальных образовательных организациях, а также организация отдыха детей в каникулярное время».

В этой кашеобразной фразе привлекает внимание формула «создавать условия» (некий призыв, не подкрепленный источниками доходов), а также длинные оговорки при описании полномочий в сфере образования, которые в переводе на общеупотребительный язык означают: школы, оставаясь муниципальными, финансируются по преимуществу из регионального (т. е. уже государственного[5]) бюджета. Если в 1996 году на долю местных бюджетов приходилось 28,1 % доходов всей бюджетной системы[6], то сейчас — не более 2 %[7]. В результате подавляющее большинство муниципалитетов для исполнения даже тех скудных полномочий, которые за ними оставлены, получают субсидии из регионального и федерального бюджетов.

Тем самым за эти десять с лишним лет мы не только не приблизились к описанной мною в 2003 году идеальной системе, когда в основе всех социальных процессов (кроме обязательного социального страхования, о котором еще пойдет речь) лежит низовая самоорганизация, но и существенно от нее отдалились.

Ситуация ухудшилась не только из-за обрезания финансовой базы местного самоуправления. В последние годы очевидным образом изменился в худшую сторону и институциональный каркас. В частности, последовательно ограничиваются возможности прямых выборов городских мэров: вместо них во все большем числе регионов местные депутаты избирают сити-менеджера, который не отвечает перед населением, а зависит исключительно от расположения большинства «народных избранников», в подавляющем большинстве случаев представляющих «Единую Россию». Вносятся законодательные предложения, направленные на ликвидацию единого муниципалитета в крупных городах и замену его мелкими «самоуправляемыми» единицами с использованием упомянутого института сити-менеджеров[8].

Нельзя забывать, что расширение и укоренение местного самоуправления несет и целый ряд других позитивных сдвигов в социальной сфере. В частности, оно существенно меняет роль человека и его семьи в формировании собственного благосостояния и комфортной среды обитания. Ведь участие, хотя бы пассивное, в решении вопросов местного значения укрепляет такие важные человеческие качества, как собственное достоинство, солидарность с другими, милосердие, которые в конечном счете и позволяют выстроить наиболее эффективную социальную политику.

Кроме того, именно местное самоуправление тесно связано различными формами прямого и обратного взаимодействия с институтом гражданского общества. Многие социальные вопросы могут и должны решаться некоммерческими и общественными организациями, не преследующими цели извлечения прибыли (как свойственно бизнесу) и свободными от уз бюрократического государственного аппарата, интересы которого часто сводятся лишь к сохранению существующих должностей и доходов (в том числе коррупционных).

Крах проекта местного самоуправления в России во многом предопределил неэффективность существующей социальной политики и низкое качество человеческого капитала. Приходится констатировать, что мои надежды на развитие местного самоуправления, выраженные в 2003 году, абсолютно не оправдались. А необходимость в нем не только по-прежнему актуальна, но и приобрела еще более острый характер.

1.2. Обязательное социальное страхование: нарушение основных принципов функционирования

Тут моя позиция стала более сложной. Я по-прежнему, как и в 2003 году, считаю, что в сфере пенсионного обеспечения без социального страхования никуда не деться. А вот в здравоохранении ситуация сложилась обратная: попытка ввести обязательное медицинское страхование (ОМС), с моей точки зрения, не удалась, и надо переходить на бюджетный принцип финансирования.

1.2.1. Пенсионное обеспечение

В 2002 году пенсионная система была радикально перестроена. Важно отметить, что к этому готовились несколько лет, привлекая для консультаций как российских, так и зарубежных экспертов. В результате были сделаны первые шаги, способствовавшие изменению экономического поведения многих работников, особенно молодых.

Во-первых, был отменен существовавший с 1990-х годов максимальный размер пенсии. Это значило, что начиная с 2020-х годов уходящие на заслуженный отдых смогли бы воспользоваться накопленным страховым капиталом в полном объеме, а элементы уравниловки были бы сведены к минимуму. Очень простая схема: выше «белая» зарплата — больше пенсия. Если бы правила сохранялись неизменными несколько десятилетий (а именно на такие сроки рассчитана типовая пенсионная реформа), то у нынешних молодых теоретически был бы шанс получать в пожилом возрасте ежемесячно и 100, и 200, и более тысяч нынешних рублей. Такая перспектива, я думаю, сразу побудила бы многих выводить зарплату из тени, что могло стать важнейшим вкладом в восстановление доверия между гражданином и государством.

Во-вторых, для борьбы с советской уравниловкой было резко снижено значение трудового стажа при определении размеров трудовой пенсии. Чтобы на нее претендовать, достаточно было всего пять лет официально зарегистрированной работы. Стала невозможной ситуация, когда заводская уборщица и начальник цеха на этом же производстве, выходя на пенсию, получали ее в почти одинаковом размере.

В-третьих, был введен обязательный накопительный элемент для работников молодого и среднего возрастов. Впервые у десятков миллионов людей появилась возможность управлять частью пенсионных накоплений, направляя их в частные управляющие компании или оставляя на хранение в государственной финансовой структуре — Внешэкономбанке. C моей точки зрения, при этом мог возникнуть мощный фактор, побуждающий людей загодя думать о своей старости и не полагаться исключительно на государство. Если говорить не в узкоэкономических терминах, то обязательный накопительный элемент с опциями по индивидуальному выбору мог бы стать важнейшим шагом в формировании нового взгляда на себя и окружающий мир.

В-четвертых, все перечисленные меры создавали хорошую институциональную базу для формирования настоящей системы социального страхования, в которой работник и (или) его представители договариваются напрямую с работодателями и (или) их представителями обо всем комплексе вопросов: начиная с размера обязательных пенсионных взносов и распределения бремени их выплаты между работником и работодателем и кончая выбором страховщика (государственные или негосударственные финансовые структуры). Государство в этой схеме должно было выполнять не более чем роль наблюдателя и, в случае конфликтной ситуации, — медиатора. Это и есть настоящее социальное партнерство.

Однако за прошедшие с момента старта пенсионной реформы 12 лет в нее были внесены многочисленные «модификации», которые к настоящему моменту практически полностью выхолостили те четыре новации, которые были перечислены выше.

Во-первых, был введен верхний потолок заработка, с которого берутся взносы в Пенсионный фонд. Объяснения были, на первый взгляд, вполне либеральными: государство обеспечивает только определенный минимум (как показали расчеты, не более 12—14 тыс. нынешних рублей в месяц), а остальное копи на пенсию сам, внося деньги в финансовые структуры (банки, негосударственные пенсионные фонды, частные управляющие компании и т. д.). Но на деле эта идея не сработала по двум причинам: людям еще не успели привить желание самостоятельно и смолоду планировать свою старость, а финансовая система в целом была не готова работать в этой парадигме. В результате Пенсионный фонд недополучил сотни миллиардов рублей, что обострило дефицит его бюджета, заставив федеральное правительство переводить туда уже более чем 1 триллион рублей в год.

Во-вторых, несколькими поэтапными изменениями была резко увеличена величина трудового стажа при назначении пенсии[9]. Введена система так называемых индивидуальных пенсионных баллов, рассчитываемых прежде всего на основе величины трудового стажа. Для получения страховой пенсии теперь понадобится набрать не менее 30 этих баллов[10]. В результате запланировано мощное сглаживание размеров пенсий у тех, кто будет уходить на заслуженный отдых уже через 5—10 лет. Кроме того, правительство каждый год будет утверждать стоимость рубля, переведенного плательщиком в Пенсионный фонд, напрямую связывая ее с поступлениями доходов в пенсионную систему[11]. Учитывая не самые оптимистические перспективы развития российской экономики, это на практике будет означать, что поправочным коэффициентом правительство будет постоянно обесценивать рубль, пополняющий пенсионный капитал работника. Зато полновесный рубль будет выплачиваться наличными нынешним пенсионерам. Налицо ярко выраженное перераспределение средств между поколениями — от молодых к пожилым. Политическая цель такого замысла понятна: во что бы то ни стало поддержать уровень жизни нынешних пенсионеров как наиболее активной и массовой части электората (около 40 миллионов человек[12]). Что же касается работников молодого и среднего возраста, то им до выхода на пенсию еще далеко, и они, как считают авторы этого политико-экономического проекта, не задумываются о своих долгосрочных личных перспективах.

В-третьих, резко ограничены возможности функционирования обязательного накопительного пенсионного элемента. Теперь, если работник не написал специального заявления о том, что он желает сохранить этот элемент, весь взнос, который за него платит работодатель, уходит в общую копилку Пенсионного фонда и эти деньги используются на выплаты нынешним пенсионерам[13]. А те работники, которые в 2013 году решили перевести свой накопительный взнос (6 % от оплаты труда) в частную управляющую компанию или негосударственный пенсионный фонд, этого не смогут сделать, так как их деньги, согласно принятому закону, также уходят в общую копилку государственного Пенсионного фонда. Тем самым фактически вводится дискриминация накопительного пенсионного элемента, который, как указывалось выше, имеет принципиальное значение для формирования нового экономического и социального поведения российского работника. Если снова посмотреть на политэкономическую логику событий, то вполне очевидно, что ставится цель минимизировать отчисления в обязательный накопительный элемент, улучшив тем самым текущее финансовое положение Пенсионного фонда (ср. выводы из предыдущего пункта).

В-четвертых, все перечисленные выше новации выхолащивают страховой характер пенсионной системы, приближая ее по многим параметрам к чисто бюджетной модели социального вспомоществования, которая функционировала в последний период существования Советского Союза. Тем более эта тенденция отдаляет российскую пенсионную систему от реализации полноценной модели социального партнерства, в которой основными действующими лицами должны стать работник (и/или его представители) и работодатель (и/или его представитель). Если так пойдут дела, то в этой сфере возобладают две негативные с точки зрения формирования эффективной модели социального страхования мотивации: патернализм (ожидание манны небесной от государства) или, наоборот, полный разрыв с государством и материальное обеспечение собственной старости не через пенсионную систему.

Ясно, что мы зарулили в тупик и надо возвращаться на магистральную дорогу социального страхования.

1.2.2. Обязательное медицинское страхование

Система ОМС была создана в начале 1990-х годов, когда резко уменьшились бюджетные возможности для поддержания даже того минимума финансирования здравоохранения, который обеспечивался в Советском Союзе, и возникла необходимость в дополнительном целевом источнике средств. При выборе модели развития здравоохранения эксперты предложили использовать европейские образцы, которые, как ожидалось, будут эффективно функционировать и в российских условиях.

В 2003 году мне еще казалось, что это решение было правильным. Однако за истекшие десять с лишним лет выявились малоприятные обстоятельства.

Во-первых, обязательное медицинское страхование так и не стало основным источником финансирования здравоохранения. В 2012 году на долю ОМС приходилось всего 29 % общих расходов на здравоохранение (включая частные источники)[14]. Причина проста: заработная плата в стране, отчисления от которой являются важнейшим источником поступлений в ОМС, по-прежнему остается невысокой. При действующем тарифе страховых взносов 5,1 % и верхнем ограничении годового заработка, с которого берется взнос, суммой 624 тыс. рублей (52 тыс. руб. в месяц)[15] собранных средств не хватает даже для того, чтобы обеспечить весьма скромную Программу государственных гарантий бесплатного оказания медицинской помощи. Не выручает и второй источник доходов ОМС — платежи за неработающее население, которые должны вносить региональные власти. Поэтому когда правительство предложило сделать финансирование здравоохранения одноканальным, только через ОМС, возник естественный вопрос: откуда система обязательного медицинского страхования возьмет столько средств? Тем не менее в декабре 2010 года это предложение было принято и законодательно закреплено[16]. Правда, при этом была сделана оговорка, согласно которой, например, высокотехнологичная медицинская помощь (весьма затратный сегмент здравоохранения) только с 1 января 2014 года должна финансироваться через ОМС. И вот мы дожили до этой даты. Обобщим первые результаты, которые можно наблюдать в ходе данного процесса.

Передавая высокотехнологичную медицинскую помощь в ОМС, федеральный бюджет должен по всей логике перевести туда соответствующие субсидии. Согласно уже принятому закону о бюджете ОМС в 2014 году за счет этих субсидий оттуда будет израсходовано около 20 млрд рублей[17]. Цифра более чем скромная, намного меньше требуемой[18]. А ведь в 2015 году и эта поддержка со стороны федерального бюджета уменьшится[19].

Может быть, чем-то помогут регионы? Ведь центральные областные (республиканские, краевые) больницы оказывали высокотехнологичную медицинскую помощь благодаря финансированию из Центра. Однако и тут, боюсь, резервов нет. Только несколько субъектов Федерации могут себе позволить ощутимо софинансировать эти расходы. Остальные лихорадочно ищут деньги, чтобы реализовать президентские указания о радикальном повышении оплаты труда бюджетникам (в том числе медицинскому персоналу), и вынуждены минимизировать другие статьи расходов, влезать в долги.

Получается, что федеральный бюджет уменьшает свои трансферты в ОМС, а сама эта система по-прежнему не может себя финансировать из-за ухудшающейся экономической ситуации. Поэтому переход к одноканальности финансирования здравоохранения через ОМС — не более чем статистический трюк, который не имеет никакого отношения к страхованию.

Во-вторых, если говорить именно о медицинском страховании как институте, то его так и не удалось создать не только из-за нехватки собственных финансовых источников. Не менее важно то, что настоящее страхование предполагает компенсацию работнику расходов на лечение его самого и членов его семьи. А для этого должна быть хоть какая-то увязка между размером страхового взноса и получаемым объемом медицинских услуг. Разговоры о том, что «здоровый платит за больного, а богатый за бедного», относятся к чисто бюджетной медицине, финансируемой за счет не страховых взносов, а налогов, бремя выплаты которых в эффективном государстве распределено социально справедливо.

В-третьих, в российских правительственных и отчасти экспертных кругах есть стойкое предубеждение к бюджетной медицине. Многие считают, что возврат к ней — воссоздание советской модели здравоохранения. Для одних это ностальгия по хорошим временам (которых в реальности и близко не было), для других — ретроградство. Между тем налицо несравнимо более высокое (по сравнению с нами) качество медицинской помощи в Великобритании, Канаде, Австралии, Швеции с их чисто бюджетной моделью здравоохранения, да и тот факт, что целый ряд стран (Италия, Испания, Португалия, Дания, Финляндия, Ирландия, Норвегия и др.) не так давно перешли от страховой модели к бюджетной, весьма красноречив.

Как бы то ни было, все говорит о том, что в России, несмотря на почти четверть века реформ, так и не сделан главный шаг: не сформирована национальная модель охраны здоровья, которая должна определять принципиальные основы этого института в нашей стране. Такая работа должна быть проведена хотя бы потому, что состояние здоровья российской нации нас не устраивает и оно по-прежнему является неудовлетворительным, если использовать международные сравнения.

2. Социальная повестка дня: завтра начинается сегодня

В интервью 2003 года я попытался выделить несколько ключевых содержательных моментов, над которыми надо было начинать работать уже тогда, чтобы обеспечить благополучное будущее страны. Хотел бы обсудить два из них, глядя из 2014 года.

2.1. Человеческий капитал: острая нехватка компетенций

Россия по всем количественным признакам, характеризующим систему подготовки кадров, — страна передовая. У нас практически нет неграмотных, все дети соответствующего возраста охвачены школьным образованием, практически все желающие получить высшее образование могут реализовать это желание. Однако если копнуть глубже, то выяснится, что ситуация не такая благостная.

Существует тест PISA (Programme for International Student Assessment) — международная программа по оценке образовательных достижений учащихся. Этот тест оценивает грамотность 15-летних школьников в разных странах мира и их умение применять знания на практике. Он проводится при поддержке Организации экономического развития и сотрудничества (ОЭСР) раз в три года по трем направлениям: грамотность чтения, математическая грамотность, естественнонаучная грамотность. В лидирующую группу стран по математической грамотности, как и в предыдущие годы, вошли Китай (Шанхай), Сингапур, Гонконг, Тайвань и Южная Корея со средним результатом 494 балла. По читательской грамотности лидируют школьники Китая (Шанхай), Гонконга, Сингапура, Японии и Южной Кореи (средний балл 493). Что касается естественнонаучной грамотности, то на первых позициях — все те же Китай (Шанхай), Гонконг, Сингапур, Япония, к которым присоединилась Финляндия (средний балл 501)[20]. Россия, чьи показатели в 2012 году составили соответственно 482, 475 и 475 баллов, в число лидеров, несмотря на некоторые успехи в последние годы, не входит. Нас опережают 30 стран[21].

Учитывая ухудшающуюся экономическую ситуацию и бедственное положение абсолютного большинства региональных бюджетов (а именно оттуда в основном финансируются школы), перспективы не слишком радужны. Форсированное увеличение заработных плат учителям согласно президентскому указу от 7 мая 012 года приведет к сокращению финансирования других статей расходов на содержание школ (поддержание материальной базы, оплата коммунальных услуг) и к снижению численности учителей с одновременным повышением нагрузки на оставшихся[22].

Про среднее специальное образование я отдельно говорить не буду. Общепризнано, что система подготовки кадров этого уровня просто развалилась. Теперь все больше выпускников средней школы идет напрямую в вузы для получения высшего образования.

Но и подготовка кадров в вузах, даже по официальным заявлениям, требует радикального улучшения[23]. Любопытно, например, утверждение министра здравоохранения России Вероники Скворцовой, что уровень образования врачей упал до «бесстыдно низкого»[24]. А каковы позиции ведущих российских вузов в мировых рейтингах? Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова — общепризнанный российский лидер — занимает в них места от 50-го[25] до второй-третьей сотни[26]. Неудивительно, что Министерство образования и науки начало масштабную «зачистку» тех вузов, вся работа которых заключается в выдаче дипломов о высшем образовании.

Отсюда и состояние нашего рынка труда. Как показало исследование компании Manpower, 44 % компаний, работающих в России, испытывают нехватку специалистов необходимой квалификации. Россия занимает 11-е место в мире по дефициту квалифицированных кадров. Он сложился в результате утечки ключевых научных специалистов в начале 1990-х годов и снижения качества высшего образования[27]. Половина российских компаний, опрошенных Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП) при подготовке доклада «О состоянии делового климата в России в 2010—2013 годах», заявили, что дефицит кадров является для них главным ограничителем развития бизнеса[28]. При этом уровень безработицы в России остается очень низким: в 2014 году он вряд ли превысит 6 %[29]. Это свидетельствует о явной диспропорции между спросом и предложением на отечественном рынке труда, что в значительной степени предопределяется общей неэффективностью системы подготовки кадров.

Возникает естественный вопрос: что делать? Ответ на него, к сожалению, надо искать за рамками проблематики образования. Только изменения внешних факторов, а именно бюджетной политики, инвестиционного климата, государственного управления, могут создать хороший базис для перелома описанных выше негативных тенденций. Боюсь, что в ближайшее время этого ждать не приходится (см. следующий пункт)...

2.2. Отсутствие концептуальных основ государственной социальной политики

Если задаться вопросом, в каком стратегическом, программном документе можно найти изложение государственной социальной политики хотя бы на среднесрочную перспективу, то ответ будет прост. Это, во-первых, указы президента от 7 мая 2012 года «О реализации демографической политики», «О мерах по обеспечению граждан доступным жильем и повышению качества услуг ЖКХ», «О мерах по реализации государственной политики в области образования и науки», «О совершенствовании госполитики в сфере здравоохранения», «О мероприятиях по реализации государственной социальной политики»[30]; во-вторых — законы о федеральном бюджете, которые теперь утверждают доходы и расходы государства на ближайшие три года.

Но если мы обратим внимание на названия перечисленных выше президентских указов, то увидим, что они посвящены не формированию хотя бы основ той или иной «политики», а мерам по ее реализации. Где же сами «политики»? Можно ли считать ими набор цифр из бюджета или включенные в него отраслевые госпрограммы?

Этого, как мне представляется, явно недостаточно. Как известно, статьей 7 Конституции России установлено, что наша страна — «социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека»[31]. Значит, речь идет не только о чисто материальных показателях (доходы населения, доступ к социальным услугам), но и о «свободном развитии человека» — понятии, имеющем явную политическую нагрузку. Но необходимого разворота общественной и экспертной дискуссии вокруг основ социальной политики вряд ли можно ожидать в ближайшие годы.

Зато в нашей будничной жизни многое может поменяться. Ведь отсутствие социальной политики в полноценном смысле этого понятия всегда восполняют суррогаты, порождаемые сиюминутной борьбой за сохранение внутрироссийского status quo. Первые признаки этого процесса вполне можно обрисовать.

3. Контуры социального будущего России[32]

Мы форсированно переходим к социальной политике мобилизационного типа. Почему «форсированно»? Дело в том, что такой переход наметился еще в прошлом году, когда всем (и даже Владимиру Путину) стало понятно: российская экономика стопорится всерьез и надолго. Поступающих в казну налогов очевидно недостает для поддержки даже тех весьма скромных — по сравнению с желательным для людей минимальным стандартом — социальных обязательств, которые были публично взяты.

Еще недавно быстрого воздействия на будничное положение россиян государственной социальной политики, сформированной в 2000-е годы, можно было не ожидать. Обещанное повышение зарплат бюджетникам в целом состоялось, хотя и сопровождается различными побочными явлениями, в частности — лихорадочным, непродуманным сокращением занятости в этой сфере, острой нехваткой средств местных бюджетов, идущих на другие цели. Пенсии выплачиваются вовремя и даже индексируются. Кроме того, у значительной части российского общества, прежде всего пожилых людей, сохранилась привычка к безропотному самоограничению, что подтвердило, например, их поведение после дефолта 1998 года. В конце концов, государство располагает некоторыми ресурсами в Резервном фонде и Фонде национального благосостояния, по-прежнему высок объем золотовалютных накоплений. Все это вполне позволяло властям даже при дальнейшем плавном ухудшении экономической ситуации благополучно пройти выборы 2016 года в Государственную думу (т. е. обеспечить большинство «Единой России») и, главное, переизбрать Владимира Путина на очередной президентский срок в 2018 году.

Однако прямое вмешательство России в украинские дела радикально усложняет реализацию этого политического сценария, поскольку теперь экономическая ситуация в России должна зримо ухудшиться уже в самое ближайшее время. И проблема даже не в формальных цифрах роста или падения ВВП (валового внутреннего продукта). Важнее другое: и без того неблагоприятный инвестиционный климат получил удар такой силы, что оправиться от него можно только через мощнейшие политические изменения, которые прежде всего касаются реформы института российского государства (включая отмену законов «взбесившегося принтера», введение реального разделения ветвей власти, ее децентрализацию и многое другое). Кроме того, мы теперь стали, будем откровенны, изгоями мирохозяйственной системы, причем не только из-за резкого выпадения из «большой восьмерки». Поставлен под сомнение наш собственный интеграционный процесс на евразийском пространстве. Белоруссия, Казахстан, Узбекистан, а тем более Киргизия, Таджикистан, Армения, на территории которых находятся наши военные базы, уверен, серьезно насторожились.

Повторю: Россия может восстановить свои позиции только в случае запуска реальных политических, а затем и экономических реформ. Но вероятность такого поворота пока близка к нулю. Именно поэтому социальная политика быстро приобретет завершенный мобилизационный характер.

В чем это будет проявляться?

1. Изменение налоговой системы: введение прогрессивной шкалы подоходного налога, увеличение тарифов отчислений в Пенсионный фонд, резкий подъем налогов на недвижимость и автомобили (без существенной дифференциации в зависимости от стоимости этих активов). Полученные деньги (если, конечно, они будут получены) будут направляться на затыкание самых взрывоопасных социальных дыр. Власть будет объяснять это тем, что «делиться надо» и «мы окружены врагами, поэтому придется затянуть пояса». На практике речь идет о фактически насильственной экспроприации значительной части материального благосостояния высоко- и среднедоходных групп российского населения.

2. «Оптимизация» бюджетной сети: ускорение процесса сокращения занятости в этой сфере, передача недвижимости бизнесу в рамках так называемого частно-государственного партнерства. Риторика власти: «более рачительное использование ресурсов». На практике: свертывание бесплатных услуг образования, здравоохранения и социального обслуживания наряду со снижением их доступности и качества.

3. Рост фактической безработицы из-за отсутствия ресурсов, позволяющих поддерживать миллионы неэффективных рабочих мест в таких отраслях, как металлургия, агропромышленный комплекс, бюджетная сфера. При этом официальный ее уровень будет искусственно принижаться через, например, ужесточение правил постановки на учет в государственных центрах занятости, уменьшения размеров пособия по безработице.

4. Перераспределение бюджетных средств в пользу военно-промышленного комплекса (оборонный заказ), а также для поддержания (по крайней мере в номинальном исчислении) денежного довольствия людей в погонах, чиновников, оставшихся в профессии бюджетников, для выплат пенсионерам. Тем самым будет сделана попытка сохранить лояльность перечисленных категорий за счет обдирания всего остального общества.

Очевидно, что такого рода «социальная политика» не может быть реализована без мощнейшей промывки мозгов через СМИ (прежде всего федеральные телеканалы), ограничений доступа к значительным сегментам интернета, еще более жесткого зажима любой независимой от власти самоорганизации граждан, дальнейшей клерикализации российской жизни, жесткого идеологического контроля за системой образования — именно для этого сейчас срочно разрабатывается концепция «консерватизма» как стержня российской души.

Достигнет ли такая стратегия конечной цели — консервации режима на ближайшие годы, а возможно и десятилетия? Не исключено. Если наиболее активным несогласным с такой «жизнью» будет разрешено эмигрировать, то они это в большинстве своем сделают. Счет может пойти на сотни тысяч семей. Оставшиеся будут обречены на беспросветное существование, с которым можно будет примириться только при условии тотального оболванивания, — получится что-то среднее между нефтяной Венесуэлой Уго Чавеса и зазомбированной Кубой Фиделя Кастро. В этом смысле успех мобилизационной модели социальной политики вполне возможен.

Вот только мою страну жаль. Она не заслуживает такой плачевной участи.