​Сентябрь четырнад­ца­того

На прошлой неделе моей жене написал Я.М. Сенькин-Толстый, автор бессмертной повести «Фердинанд, или Новый Радищев». К сожалению, книжка эта, изданная в середине нулевых, прошла мимо читающей публики. Причина — русофобский, на вкус кураторов нашей словесности, тон и, как следствие исчезающе малый тираж.

«Дорогая Вика! Я вернулся из деревни, был в изоляции, смотрю Ваши летние посты и прочие материалы и все как-то мирно, а ведь на Украину напал враг, терзает ее, почему не объявляется война, военное положение? Что, так украинская власть и будет ждать, когда российские танки выйдут к Днепру? Ничего не понимаю? Объясните как Вы это видите? Может там агенты Москвы сидят? Может, политиканы, которые думают не о защите Родины, а перевыборах в Раду. Значит, плохо дело в Украине? Ваш...»

Профессор, пишущий под псевдонимом Сенькин-Толстый (в первом издании своего псковского травелога назвавшийся просто Сенькиным), — один из самых привлекательных русских людей, которых я встречал. Открытый и остроумный. Скептичный, но не злой. Русский человек в его развитии, каким он, может быть, явится через 200 лет.

Одно из самых симпатичных его свойств — пресловутый дар всемирной отзывчивости. Всечеловечность эта не имеет ничего общего с нашим исконным захватничеством, которое в России принято маскировать рассуждениями о братской любви. Всечеловечность Сенькина — это сочувствие, а при необходимости и сострадание другому. Хорошо сознавать, что где-то там, на севере, живет человек, который бескорыстно любит Украину и сопереживает ее бедам.

Я решил ответить Я.М. публично. Думаю, такие же или похожие вопросы есть и у других нормальных людей в России. Надеюсь быть им полезным.

***
Дорогой друг,

я не ответил на ваше поздравление по двум причинам. Во-первых, фейсбук, видимо, глюканул, и вы поздравили меня на пару недель раньше срока. Во-вторых, весной я совершенно не мог писать. Не было воздуха и слов.

После аннексии Крыма в мире, как сказал бы обозреватель «Международной панорамы», сложились новые реалии. Это бы ничего, если бы в них окунулся только мир — то трудно определимое понятие, которое используется в дешевой публицистике для обозначения «международной обстановки». К сожалению, невольной частью этой обстановки стали не жители Сирии или Сомали, а мы, внезапно придавленные славянским шкафом. Равнодушно и выпукло проступило осознание конечности, и при этом совершенно внезапной конечности, жизни нашей и наших детей.

Вы, наверное, замечали, что старый Киев — верхний город с двух сторон от Крещатика — построен главным образом в конце XIX — начале XX века, на волне капиталистического бума, охватившего клонящуюся к закату империю. В основном это постройки эконом-класса — без архитектурных излишеств, из дешевого кирпича. Среди этой разночинско-мелкобуржуазной застройки выделяется с десяток зданий попышнее в духе югендштиля. На одном из них висит мемориальная доска: в этой новостройке класса люкс поселилась в начале 1910-х Анна Горенко.

Через семь, от силы десять лет после того, как двадцати с чем-то-летняя Аня (получается, она была тогда младше моей старшей дочери, тоже Ани) въезжала в свою светлую квартиру с высокими потолками, большинство обитателей этих старых и новых домов — все эти интеллигенты, коммерсанты, чиновники, рантье были сметены с лица Киева войной и революцией. Кто-то к 1920 году был безупречно мертв, кто-то навсегда покинул родину, кто-то доживал оставшийся век с переломанной судьбой и, как мы понимаем, оглядываясь назад, без всякой надежды.

Мысли об этом часто посещали меня в довоенном Киеве, но только весной 2014-го они перекочевали из разряда философских медитаций в категорию практических вопросов. Что делать, если в город войдут танки? Куда отправлять детей? Уезжать с ними или оставаться? Чей опыт — чехословаков после 1968-го или поляков после 1981-го — примерять на себя, готовясь к жизни в оккупации? Дочь улетает в Москву — когда мы снова увидимся и увидимся ли?

Такого крушения мира еще не было на памяти нашего поколения. Славное крушение, громкое. Наша с вами Россия, захваченная выходцами из преступной организации — КГБ, предстала вдруг во всей своей нечеловеческой красе. Не в первый раз, конечно, но — не дай бог один раз увидеть. И дело даже не в том, что страна наша с матом и русским авось поперла на Запад, учинив для разминки proxy war с «братским» народом. Просто на месте того, что раньше казалось вполне нормальными лицами, проступили хари, рыла и морды народа-богоносца по фасону 1917-го. Внезапное превращение россиян в агрессивных и кровожадных скотов — пожалуй, самое большое мое потрясение во всей этой истории.

Мирный тон Викиных постов, о котором вы пишете, — что-то вроде аутотренинга. Нынешняя жизнь в Украине — сплошная нервотрепка. В одном клубке — война, экономический кризис, развал государства. Надо привыкать к мысли, что худшее еще не настало, что учившиеся на тройки историки-реконструкторы еще попытаются изготовить крепкую смесь из освенцима и греческого проекта матушки-Екатерины. Заботы о семье и детях позволяют хоть на какое-то время отодвинуть приступы тревоги, которыми чревато чтение новостей и рассказов в фейсбуке.

Вы спрашиваете, плохо ли дело в Украине? Украины, какой мы ее знали последние 20 лет, — добродушной, несобранной, незлой — больше нет. Старая государственность, построенная на ненадежном фундаменте Украинской ССР, приказала долго жить, и мы присутствуем при рождении чего-то нового.

Поскольку последние 15 лет я зарабатывал на жизнь экономической журналистикой, с удовлетворением отмечу: вместе с пост-УССР уходят в прошлое и комичные в своем неправдоподобии украинские олигархи. Это были презанятные персонажи. Раскаявшийся разбойник. Жестокий хохмач. Нежно любящий муж дочери президента. Парочка талантливых метросексуалов, разбогатевших на сельском хозяйстве и политических связях... Эх, веселое было времечко. Вне зависимости от того, как сложится дальнейшая жизнь страны, тот тип экономической власти, который возник на основе советских промышленных гигантов и советских производственных отношений, уходит безвозвратно.

Что идет на смену? Революция и война выкинули на свалку часть старой элиты, привели к власти другую ее часть, но главное — способствовали ускоренному производству новых людей в промышленных масштабах. Активисты майдана, волонтеры, бойцы самообороны, добровольцы территориальных батальонов, деятели возникающих тут и там общественных организаций... Всего десять месяцев назад о них не было ни слуху, ни духу, а сегодня в предвыборных списках политических сил, идущих в Верховную Раду, десятки и сотни новых имен.

Кремлевские политологи говорят теперь «бывшая Украина». Надеюсь, новая Украина, которая возникает на месте старой, им не очень понравится. В худшем случае это будет оккупированная страна, в которой — на фоне партизанской войны и всеобщего саботажа — будет крепнуть национальное самосознание, к нашему с вами сожалению, на прочной антироссийской основе (см. пример Польши). В лучшем это будет сильно милитаризованный «Израиль на Днепре». Кстати, нашему с вами общему знакомому Максиму Кашулинскому сентябрьский Киев уже напомнил Тель-Авив — так много людей в полевой военной форме.

У войны и революции не бывает слишком красивых детей. Не факт, что нам, русским либералам, очень понравится новая Украина. Но сейчас вопрос не в том, как украинцы распорядятся своей победой. Вопрос в том, что их победа — это sine qua non мирового порядка.

На твоего ребенка напали. Ты защищаешь его — грызешь врага зубами, бьешь палкой. Это не значит, что отбившись, ты навсегда обеспечил победу добра. Твой ребенок может вырасти негодяем, ты можешь и сам испортить его чрезмерными поблажками или излишним нажимом. Но можно ли действовать иначе в ситуации, когда на него напали? И можно ли не сочувствовать всем сердцем отцу — а не банде?

Из Украины, которая, я верю, отобьется от банды, может получиться разное. Нет нужды говорить, что военная угроза — а она теперь нависла над страной надолго — может привести к власти людей, которые будут оправдывать свое воровство, разгильдяйство, закомплексованность ссылками на «Отечество в опасности», «все для фронта, все для победы» и т.п. Что же, такое может статься. Но, как мы с вами понимаем, в мировой истории не бывает окончательных побед, да и демократия — это не пришли раз в пять лет и проголосовали.

Вы спрашиваете, есть ли в руководстве Украины агенты Москвы. Я переехал в Киев зимой 2010 года, и этот вопрос меня живо интересовал еще тогда. Иногда я задавал его бывшим президентам, премьер-министрам и прочим вышедшим в тираж большим начальникам. Внятных ответов получить, как вы понимаете, не удалось. Архивы КГБ с именами агентов покинули Украину осенью 1991 года, а выносить суждения на основе действий и слов тех или иных деятелей украинской политики было бы слишком опрометчивым.

В какой-то момент я перестал «докапываться», потому что увидел: украинская политическая элита, даже в лице самых одиозных своих персонажей, никогда не будет пророссийской. Нажим и шантаж с севера только укрепляли украинскую знать в мысли, что надо двигаться в Европу. Вот характерный эпизод. В сентябре 2012 года, в разгар очередного торгового конфликта, инициированного Кремлем, я подошел на ялтинском форуме к Леониду Кучме и спросил его, как он оценивает новую политику Путина. «Собиратель земель русских...», — сказал второй президент Украины, пришедший к власти при активной поддержке России, и добавил словечко, посредством которых бывшие директора советских оборонных гигантов не матерятся, а разговаривают.

Что изменилось с тех пор? Обратите внимание: даже среди промышленных баронов Донбасса не нашлось своих квислингов и петэнов, готовых симулировать пророссийские симпатии во главе каких-нибудь марионеточных правительств. Москве пришлось довольствоваться куусиненами — неизвестно откуда вынырнувшими историками-шовинистами и мелкими жуликами, вставших во главе «народного протеста» на Донбассе.

Другое дело, что как и олигархи, победившая часть старой элиты: Порошенко, Яценюк и другие, — скорее всего, не задержатся на исторической сцене. Во вторник Рада с подачи президента приняла закон об особом статусе оккупированных бандитами и российскими войсками районов Донбасса. Его сравнивают с Брестским миром, его клеймят как предательский. Я не согласен с теми, кто обвиняет Порошенко в капитуляции перед Путиным. Руководители нынешней Украины отдают себе отчет в том, что идет война, что продолжительность минского перемирия зависит от того, насколько быстро и эффективно перестроится украинская армия, насколько серьезно помогут ей оружием и боеприпасами союзники на Западе.

Не вижу смысла бранить нынешнее — очевидно, переходное — правительство (в это понятие я включаю и парламент, и президента). Им еще придется принять немало болезненных решений, обнуляющих их политический капитал. Возможно, как вы пишете, выборы в Раду их и впрямь волнуют больше положенного. Но на самом деле, выбор, который стоит перед ними, достаточно прост — жертвуя собственным будущим, спасти страну или погибнуть вместе с ней.

В этом рассуждении содержится ответ на ваш вопрос «Почему не объявляется война?». Декларация войны со стороны Украины имеет смысл только в одном случае: Москва должна понимать, что масштаб возможных потерь окажется для нее совершенно неприемлемым. До тех пор, пока Киев не сможет убедительно продемонстрировать Москве, что вторжение обернется взаимно гарантированным уничтожением, объявлять войну рано — даже с учетом того, что интервенция на Донбассе уже состоялась.

На этом прощаюсь, и желаю вам крепости духа. В божественное мы с вами не верим, поэтому лучшее, что может сделать человек в нашем с вами положении, — не отчаиваться.