Оригинал материала
Аркадий Ипполитов: «У Эрмитажа есть все атрибуты первоклассного музея, но не хватает одного»
Аркадий Ипполитов: «У Эрмитажа есть все атрибуты первоклассного музея, но не хватает одного»
По случаю юбилея Государственного Эрмитажа «Бумага» поговорила с одним из самых известных сотрудников музея Аркадием Ипполитовым — куратором и хранителем итальянских гравюр, преподавателем Европейского университета и автором книг «Барокко конца века. Круг Рубенса — круг Гринуэя», «Золотой осел», «Венеция». Искусствовед рассказал, какова роль историко-культурного музея и «Блудного сына» Рембрандта в сегодняшней реальности, как сотрудники музея влияют на культуру одним своим существованием, меняется ли зритель и зачем Эрмитажу современное искусство.
Аркадий Ипполитов
ИскусствоведО функциях современного музея
Круг деятельности любого музея достаточно широк, и в ней надо выделить три главных, по-моему, направления. Первое — деятельность хранительская: музей должен обеспечивать неприкосновенность и сохранность вверенных ему сокровищ, дабы донести их до потомков в наилучшем виде и состоянии. Второе — деятельность просветительская: музей должен популяризировать свое достояние, но, не ограничиваясь этим, через образцы прекрасного (или ужасного — как в Артиллерийском музее, например) в своей коллекции сеять разумное, доброе, вечное, воспитуя и указуя. Третье направление — деятельность социокультурная: музей должен объединять культуру и социум на всех уровнях, от духовного до бытового.Музей должен популяризировать свое достояние, но, не ограничиваясь этим, через образцы прекрасного (или ужасного — как в Артиллерийском музее, например) в своей коллекции сеять разумное, доброе, вечноеУже одним своим существованием любой музей, большой или маленький, знаменитый или скромный, являет собой форпост духа. Каждый музей есть не только собрание предметов, но и сгусток интеллектуальной энергии. Интеллектуальная энергия создается как духовной аурой, являющейся неотъемлемой частью произведений, в музее хранящихся, так и деятельностью самого музея, который есть не только собрание предметов, но и сообщество людей, как сотрудников музея, так и зрителей. Что касается изменений: никто не будет возражать, что «Блудный сын» Рембрандта уже одним фактом своего существования в Эрмитаже, даже если он просто висит на стенке, воздействовал, воздействует и будет воздействовать не просто на зрителей музея, но на город, в котором музей находится, на страну, и, в конце концов, на весь окружающий мир.
О музейных служащих и зрителях
Сотрудники музея, так же как и посетители, участвуют в создании ноосферы культуры. Сотрудники — своей деятельностью, выставками, публикациями, да и просто одним своим существованием. Посетители же, которых мы объединяем безличным определением «публика», на самом деле личностны и многообразны, есть среди них как бездари, так и гении. Каждый воспринимает музей по-своему, но как-то воспринимает. Музей определяет сознание личности, пусть даже личность музей и отрицает и a priori влияет на общество гораздо больше, чем общество на него. Чем крупнее музей, тем это влияние сильнее. Поэтому принципиальных изменений функции музея в последнее время не произошло. «Блудного сына» уже кардинально не изменишь, могут меняться только его интерпретации. Да, теперь все большее значение приобретает социокультурная деятельность, но задачи сохранения и просвещения (а также многочисленные другие, мною не упомянутые) никуда не делись. Музей определяет сознание личности, пусть даже личность музей и отрицает и a priori влияет на общество гораздо больше, чем общество на негоЗритель есть зритель, и роль его определена на все времена: его дело зрить, вот он и зрит, как на римских триумфах, которые многие считают прообразами современных больших музейных выставок, так и на «Манифесте». Но он стал активнее и требовательнее, свободнее и взыскательнее. Изменилась не роль зрителя, а изменился сам зритель. Вот, например, я какое-то время тому назад (лет пятнадцать как) заметил, как ребята из школьного кружка Эрмитажа сидели прямо на полу в то время, как им рассказывали. Я умилился, поразился и отметил про себя. Я тоже ходил в кружок Эрмитажа после школы, мне это страшно нравилось, но, конечно, несмотря на весь энтузиазм, дети были уставшие; помню, как одна девочка грохнулась в обморок. Но помыслить о такой раскованности — усесться на пол — даже никто и не мог, а теперь как все прекрасно, и даже знаменитые эрмитажные смотрительницы не ворчат, а благосклонно на это взирают. Теперь это стало повсеместной практикой, и эти ребята — новый зритель. Что касается последнего времени, что ж, музеи, влияя на общество, его и отражают. В закрытом обществе СССР музей был чуть ли не единственной дырочкой, в которую можно было на мир посмотреть. Теперь же, когда все свободно ездят и видят, это не так, и это выдвигает новые требования к деятельности музея.
Об Эрмитаже
У Эрмитажа есть все необходимые атрибуты первоклассного музея, но для музея такого масштаба не хватает одного — денег. Он чем был, тем и остался — первым музеем России и одним из десяти величайших музеев мира. Он адекватен России со времен Екатерины и всегда будет ей адекватен. Актуальность, то есть важность для современности, в любом музее заложена a priori. Сохранение, кстати, очень актуальная задача сегодня. Эрмитаж, ее выполняя, при этом является еще и полноправным игроком на поле современного художественного процесса благодаря проектам, связанным с искусством как XX, так и XXI века. Совместный опыт Петербурга и «Манифесты» оценила сама публика, посещаемость ее для музея была рекордной. И Петербургу, и Эрмитажу просто необходимо непосредственно участвовать в процессе современного искусства: чем качественнее и интенсивнее, тем лучше. Эрмитаж адекватен России со времен Екатерины и всегда будет ей адекватенЯ всячески за взаимодействие музейных коллекций с самой что ни на есть жгучей современностью. Я одним из первых в России стал показывать так называемых старых мастеров вместе с живущими: выставка «Барокко конца века. Круг Рубенса — круг Гринуэя», объединившая фламандские гравюры с работами наших современников, была устроена в 1993 году. Выставка Мэпплторпа и маньеризма также была устроена мной. Петербург не слон и не корова, чтобы идти по какому-то одному пути. Вообще-то, лучше бы Петербург стоял как стоит, и, конечно, ему грозит, что его поведут, как быка на убой, по пути того «возрождения», что властные структуры явили в убийстве Летнего сада, но, надеюсь, у них на это сил не хватит.