Вот уже четвёртую неделю мы исследуем страницы Толстовской публицистики. В первую неделю мы узнали о том, как вредны государство, суды и труд; во вторую изучали зло, войну и совершенство; в третью — размышляли о веществах, проституции искусства и любви. Новая неделя — новые неприятные открытия о себе, ура!
о
С днём рождения, Толстой
Сегодня день рождения Льва Николаевича Толстого и день последней публикации нашего проекта «Месяц Толстого». За это время мы получили не только много отзывов о нашей работе, но и различных мнений о самом Льве Толстом, которые оказались очень противоречивыми.
В том числе выяснилось, что мысли графа вызывают иррационально жгучую боль в нижних чакрах очень многих людей, и обосновывается это очень по-разному: от утверждения, что Толстой был слабыми мыслителем (на что мы предлагаем вам изучить все четыре лонгрида и конструктивно поспорить в комментах) до обвинения в женоненавистничестве (что мы постарались опровергнуть в предыдущих публикациях). Но самым частым и сильным стал такой аргумент:
как он смеет учить нас
— этот порочный человек, который поступал так дурно с людьми и со своей собственной жизнью, этот грубый, хмурый, наделавший столько ошибок человек!
Кажется, что учить нас и рассказывать нам о том, как правильно жить, имеют право только святые, отшельники, просветлённые или хотя бы йогины. Но, если вы подумаете, вы и их-то не очень слушаете, но не слушать их — безопасно: «где мы, а где они», «конечно, он святой, куда нам», «йог левитирует, ему легко говорить». Чтобы не слушать такого же человека из плоти и крови, ошибающегося, щедро делящегося своим опытом, публично раскаивающегося в своих проступках и дурном обращении с близкими, нужны аргументы посильнее (например, что он в целом не очень мыслитель или просто плохой человек).
Но когда люди говорят так, они забывают, что Лев Толстой прожил большую жизнь, очень большую не только с точки зрения времени, но и сточки зрения насыщенности этих лет событиями и внутренними осознаниями, которые достигли особой интенсивности в последней четверти жизни Льва Николаевича. Он сделал много дурного, и он нёс последствия своих поступков всю жизнь, старался исправиться и во многом ему удалось измениться. Когда он говорит вам, как надо и не надо, — это не брюзжание старого человека, который судит вас, — это горькое осознание человека, прожившего жизнь, полную неприятных открытий о себе и о том, как надо было, чтобы жизнь была иной.
Человек может измениться.
Это важное осознание, которое многим помогло в жизни (Пётр Мамонов очень любит рассказывать, что трансформации Толстого спасли его от смерти) и многим ещё может помочь. Если бы человек не мог измениться, исправиться, пойти путём добра — на многих из нас уже можно было бы поставить крест, так как многое необратимое зло уже было совершено.
В целом Лев Николаевич и не претендует на окончательную истину, а всё равно доверяет сердцу каждого человека, в котором, как ему видится, живёт врождённое нравственное чувство, на которое с течением жизни мы забиваем, наученные дурным примером. Вот вам его обращение к молодёжи, которое он составил в последние годы жизни и в котором призывает сохранить совесть в чистоте и научиться её слушаться. Вот и всё учение.
ВЕРЬТЕ СЕБЕ
(Обращение к юношеству)
«Верьте себе, выходящие из детства юноши и девушки, когда впервые поднимаются в душе вашей вопросы: кто я такое, зачем живу я и зачем живут все окружающие меня люди? И главный, самый волнительный вопрос, так ли живу я и все окружающие меня люди? Верьте себе и тогда, когда те ответы, которые представятся вам на эти вопросы, будут несогласны с теми, которые были внушены вам в детстве, будут несогласны и с той жизнью, в которой вы найдёте себя живущими вместе со всеми людьми, окружающими вас.
Не бойтесь этого разногласия; напротив, знайте, что в этом разногласии вашем со всем окружающим выразилось самое лучшее, что есть в вас, — то божественное начало, проявление которого в жизни составляет не только главный, но единственный смысл нашего существования. Верьте тогда не себе, известной личности, — Ване, Пете, Лизе, Маше, сыну, дочери царя, министра или рабочего, купца или крестьянина, а себе, тому вечному, разумному и благому началу, которое живёт в каждом из нас и которое в первый раз пробудилось в вас и задало вам эти важнейшие в мире вопросы и ищет, и требует их разрешения.
Не верьте тогда людям, которые со снисходительной улыбкой скажут вам, что и они когда-то искали ответов на эти вопросы, но не нашли, потому что нельзя найти иных, кроме тех, которые приняты всеми.
Не верьте этому, а верьте только себе, и не бойтесь несогласия со взглядами и мыслями людей, окружающих вас, если только несогласные с ними ответы ваши на представляющиеся вам вопросы основаны не на ваших личных желаниях, а на желании исполнить назначение своей жизни, исполнить волю той силы, которая послала вас в жизнь. Верьте себе, особенно когда ответы, представляющиеся вам, подтверждаются теми вечными началами мудрости людской, выраженной во всех религиозных учениях и в наиболее близком вам учении Христа в его высшем духовном значении.
Помню, как я, когда мне было пятнадцать лет, переживал это время, как вдруг я пробудился от детской покорности чужим взглядам, в которой жил до тех пор, и в первый раз понял, что мне надо жить самому, самому избирать путь, самому отвечать за свою жизнь перед тем началом, которое дало мне её. Помню, что я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная цель моей жизни — это то, чтобы быть хорошим, в смысле евангельском, в смысле самоотречения и любви. Помню, что я тогда же попытался жить так, но это продолжалось недолго. Я не поверил себе, а поверил всей той внушительной, самоуверенной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась мне сознательно и бессознательно всем окружающим. И моё первое побуждение заменилось очень определёнными, хотя и разнообразными желаниями успеха перед людьми, быть знатным, учёным, прославленным, богатым, сильным, то есть таким, которого бы не я сам, но люди считали хорошим.
Я не поверил себе тогда, и только после многих десятков лет, потраченных на достижение мирских целей, которых я или не достиг или которых достиг и увидал бесполезность, тщету, а часто и вред их, я понял, что то самое, что я знал шестьдесят лет тому назад и чему не поверил тогда, и может и должно быть единственной разумной целью усилий всякого человека.
Помню, как я, когда мне было пятнадцать лет, переживал это время, как вдруг я пробудился от детской покорности чужим взглядам, в которой жил до тех пор, и в первый раз понял, что мне надо жить самому, самому избирать путь, самому отвечать за свою жизнь перед тем началом, которое дало мне её.
Помню, что я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная цель моей жизни — это то, чтобы быть хорошим, в смысле евангельском, в смысле самоотречения и любви.
Помню, что я тогда же попытался жить так, но это продолжалось недолго. Я не поверил себе, а поверил всей той внушительной, самоуверенной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась мне сознательно и бессознательно всем окружающим. И моё первое побуждение заменилось очень определёнными, хотя и разнообразными желаниями успеха перед людьми, быть знатным, учёным, прославленным, богатым, сильным, то есть таким, которого бы не я сам, но люди считали хорошим.
Я не поверил себе тогда, и только после многих десятков лет, потраченных на достижение мирских целей, которых я или не достиг или которых достиг и увидал бесполезность, тщету, а часто и вред их, я понял, что то самое, что я знал шестьдесят лет тому назад и чему не поверил тогда, и может и должно быть единственной разумной целью усилий всякого человека. А какою иною, более радостною для себя и более полезной людям могла бы быть моя жизнь, если бы я тогда, когда голос истины, бога, в первый раз заговорил в не подвергшейся ещё соблазнам душе моей, поверил бы этому голосу и отдался бы ему?
Да, милые юноши, искренно, самостоятельно, не под влиянием внешнего внушения, а самостоятельно и искренно пробудившиеся к сознанию всей важности своей жизни, да, не верьте людям, которые будут говорить вам, что ваши стремления только неисполнимые мечты молодости, что и они так же мечтали и стремились, но что жизнь скоро показала им, что она имеет свои требования и что надо не фантазировать о том, какая бы могла быть наша жизнь, а стараться наилучшим образом согласовать свои поступки с жизнью существующего общества и стараться только о том, чтобы быть полезным членом этого общества.
Не верьте и тому особенно усилившемуся в наше время опасному соблазну, состоящему в том, что высшее назначение человека — это содействие переустройству существующего в известном месте, в известное время общества, употребляя для этого всевозможные средства, даже и прямо противоположные нравственному совершенствованию. Не верьте этому; цель эта ничтожна перед целью проявления в себе того божественного начала, которое заложено в душе вашей. И цель эта ложна, если она допускает отступления от начала добра, заложенного в душе вашей.
Не верьте этому.
Не верьте тому, что осуществление добра и истины невозможно в душе вашей.
Такое осуществление добра и истины не только не невозможно в душе вашей, но вся жизнь, и ваша, и всех людей, только в одном этом, и только это осуществление в каждом человеке ведёт не только к лучшему переустройству общества, но и ко всему тому благу человечества, которое предназначено ему и которое осуществляется только личными усилиями каждого отдельного человека.
Да, верьте себе, когда в душе вашей будут говорить не желание превзойти других людей, отличиться от других, быть могущественным, знаменитым, прославленным, быть спасителем людей, избавителем их от вредного устройства жизни (такие желания часто подменивают желание добра), а верьте себе, когда главное желание вашей души будет то, чтобы самому быть лучше, я не скажу: совершенствоваться, потому что в самосовершенствовании есть нечто личное, удовлетворяющее самолюбию, а скажу: делаться тем, чем хочет тот бог, который дал нам жизнь, открывать в себе то вложенное в нас, подобное ему, начало, жить по-божьи, как говорят мужики.
Верьте себе и живите так, напрягая все свои силы на одно: на проявление в себе бога, и вы сделаете всё, что вы можете сделать и для своего блага, и для блага всего мира.
Ищите царствия божия и правды его, а остальное приложится вам. Да, верьте себе в то великой важности время, когда в первый раз загорится в вашей душе свет сознания своего божественного происхождения. Не тушите этот свет, а всеми силами берегите его и давайте ему разгореться. В этом одном, в разгорании этого света — единственный великий и радостный смысл жизни всякого человека.
Лев Толстой».
1
день до дня рождения Толстого
«Девки сбили меня с толку!»
— жаловался в дневниках Лев Николаевич.
В прошлом выпуске мы говори о браке в целом, а теперь давайте посмотрим, что писал граф о женщинах в своих дневниках на протяжении жизни. Самые интересные мысли относятся к зрелому возрасту, хотя ранние дневники наполнены конфузом, фрустрацией и маятником от обожания и умиления до ненависти и презрения. Нужно признать: с трудом давалась Льву Николаевичу наука общения с противоположным полом. Масла в огонь подливали трудности с женой Софьей Андреевной, с которой они не только начали расходиться в убеждениях, но и стали идеологическими противниками в период страстной влюблённости пятидесятитрёхлетней Софьи в композитора Танеева. «Где я, тот я, которого я сам любил и знал, который выйдет иногда наружу весь и меня самого радует и пугает. Я маленький и ничтожный. И я такой с тех пор, как женился на женщине, которую люблю», — сваливал всё Толстой на супругу.
Но за жизнь граф прошёл определённую эволюции в осмыслении «женского вопроса». С течением времени его непримиримое презрение к женщине высшего света с её жеманством, нарядами, кокетством и распущенностью всё возрастало. В то же время он встречал всё больше женщин-единомышленниц, в том числе знакомился с ними по переписке, — и это во многом к концу жизни даже повернуло его в сторону признания равенства полов в духе и того, что материнство — не единственно верная женская миссия.
1. «Женщина, наряжаясь, сама на себя разгорается похотью. Наряжая других даже, она живёт воображением о похоти. От этого-то наряды так властны над женщинами». 2. «Ужасные люди женщины, выскочившие из хомута. Мешали заснуть». 3. «Страшно трагично положение матери: природа вложила в неё прежде всего неудержимую похоть (то же она вложила и в мущину, но в мущине это не имеет тех роковых последствий — рождения детей), последствием которой являются дети, к которым вложена ещё более сильная любовь и любовь телесная, так как и ношение, и рождение, и кормление, и выхаживание есть дело телесное. Женщина, хорошая женщина полагает всю свою душу на детей, отдаёт всю себя, усваивает душевную привычку жить только для них и ими (самый страшный соблазн тем более, что все не только одобряют, но восхваляют это); проходят года, и эти дети начинают отходить — в жизнь или смерть — первым способом медленно, отплачивая за любовь досадой, как на привешенную на шею колоду, мешающую жить им, вторым способом — смертью, мгновенно производя страшную боль и оставляя пустоту. Жить надо, а жить нечем. Нет привычки, нет даже сил для духовной жизни, потому что все силы эти затрачены на детей, которых уже нет». 4. «Женщины, требующие для себя труда мужского и такой же свободы, большей частью бессознательно требуют для себя свободы разврата и спускаются вследствие этого гораздо ниже семьи, — думая стать выше её». 5. «С женщинами бесполезно рассуждать, потому что разум не движет ими. Как бы разумно она ни судила, она будет жить по чувству». 6. «Существует наивное ходячее мнение, что муж, в особенности если он старше жены и жена очень молода, может воспитать и образовать жену. Это грубое заблуждение. У женщин свои предания, свой способ передачи их, как бы свой язык. И потому мущина никогда не может влиять на женщину иначе, как её желанием прельстить его. Женщины живут совершенно независимо от духовной жизни мущины (разумеется, есть исключения, хотя и очень редкие) и никогда не поддаются влиянию мущин, а сами своим упорством и хитростью_ _тоже посредственно, а не прямо (так как мущины тоже не понимают женского языка) влияют на всю жизнь и потому и на мущин». 7. «Назначение женщины, как человека, — женщины, если она целомудренна, то же, как и мущины: служить Богу, исполняя его волю установления царства Божия, внутренним совершенствованием, но назначение её, как женщины, — это продолжение рода. Идеальная женщина — это та, которая будет рожать детей и воспитывать их по христиански, то есть так, чтобы они были слуги Бога и людей, а не паразиты жизни». 8. «Ошибка феминизма в том, что они хотят делать всё то же, что́ мущины. Но женщины — отличные от мущин существа, со своими совершенно особенными свойствами; и потому, если они хотят усовершенствоваться, занять в обществе высшее положение, им надо развиваться в своём особенном направлении. Какое оно — я не знаю; к сожалению, и они не знают, но верно то, что оно иное, чем мужское». 9. «Гораздо лучше кокетничание женщин плечами и задницей, чем принципами, убеждениями...» 10. «Для религиозного человека вообще и для христианина в особенности не может быть и вопроса о неравенстве мущины и женщины, так как в каждом человеке, без различия его пола, по учению Христа, живёт одно и то же во всех проявление Божества, сын Божий, которое поэтому и не может быть больше или меньше в том или другом человеке. Проявление же этого божественного начала одинаково возможно как в мущине, так и в женщине. Если и могут быть различия между мущиной и женщиной в некоторых низших человеческих свойствах, и в одних, как в физической силе, в пользу мущины, и в других, как в способности исключительной материнской любви и самоотвержения — в пользу женщины, то в главных, высших, духовных свойствах нет и не может быть различия между женщиной и мужчиной». 11. «Материнство для женщины не есть высшее призвание». 12. «Да, видно, что общественное мнение устанавливалось не женщинами, а мущинами. Женщина уж потому менее, чем мущина достойна осуждения, что она несёт всю великую тяжесть последствий — роды, ребёнок, стыд, позор. Мущина же ничего, «не уличен, не вор». Падшая женщина — и родившая девушка, или как...... опозорена перед всем миром, или прямо вступает в класс презренных существ б..... Мущина же чист и прав, если только не заразился».
2
дня до дня рождения Толстого
«Самые захватывающие нас желания — это желания похотливые, такие желания, которые никогда не удовлетворяются, и чем больше удовлетворяются, тем больше разрастаются»,
— говорит Лев Толстой.
Повесть о трудностях похотливой жизни человеческой и злоключениях брака «Крейцерова соната» наделала много шума и была запрещена цензурой не только в России, но и частично в Америке. Пытаясь написать проповедь против сексуальной свободы, против использования другого человека ради удовлетворения похоти, против измен, ревности и прочих трудных мест человеческой жизни, Лев Николаевич взялся за дело с такой страстью, что многим эта пропаганда нравственности показалась чересчур откровенной, во многом подобной порнографическим историям. Кроме того, толстовский взгляд на женщину возмутил большую часть общества и продолжает баттхёртить многих по сей день. Но на то художественное произведение — и вместилище проекций автора: Толстой был честным и вылил в повесть своё мрачное виденье мучивших его тёмных страстей, заставлявших его всю жизнь падать на пути к исполнению его убеждений. Следует понимать, что художественный текст в этом случае представляет скорее срез психической жизни писателя. Тем же, кто жаждет узнать, что на самом деле осознанно думает Толстой о половой жизни и почему он одновременно противник брака и ярый сторонник супружеской верности, — адресовано это послесловие.
ПОСЛЕСЛОВИЕ К «КРЕЙЦЕРОВОЙ СОНАТЕ»
«Я получил и получаю много писем от незнакомых мне лиц, просящих меня объяснить в простых и ясных словах то, что я думаю о предмете написанного мною рассказа под заглавием «Крейцерова соната». Попытаюсь это сделать, то есть в коротких словах выразить, насколько это возможно, сущность того, что я хотел сказать в этом рассказе, и тех выводов, которые, по моему мнению, можно сделать из него.
Хотел я сказать, во-первых, то, что в нашем обществе сложилось твёрдое, общее всем сословиям и поддерживаемое ложной наукой убеждение в том, что половое общение есть дело необходимое для здоровья, и что так как женитьба есть дело не всегда возможное, то и половое общение вне брака, не обязывающее мужчину ни к чему, кроме денежной платы, есть дело совершенно естественное и потому долженствующее быть поощряемым. Убеждение это до такой степени стало общим и твёрдым, что родители, по совету врачей, устраивают разврат для своих детей; правительства, единственный смысл которых состоит в заботе о нравственном благосостоянии своих граждан, учреждают разврат, то есть регулируют целое сословие женщин, долженствующих погибать телесно и душевно для удовлетворения мнимых потребностей мужчин, а холостые люди с совершенно спокойной совестью предаются разврату.
И вот я хотел сказать, что это нехорошо, потому что не может быть того, чтобы для здоровья одних людей нужно бы было губить тела и души других людей, так же как не может быть того, чтобы для здоровья одних людей нужно было пить кровь других.
Вывод же, который, мне кажется, естественно сделать из этого, тот, что поддаваться этому заблуждению и обману не нужно. А для того, чтобы не поддаваться, надо, во-первых, не верить безнравственным учениям, какими бы они ни поддерживались мнимыми науками, а во-вторых, понимать, что вступление в такое половое общение, при котором люди или освобождают себя от возможных последствий его — детей, или сваливают всю тяжесть этих последствий на женщину, или предупреждают возможность рождения детей, — что такое половое общение есть преступление самого простого требования нравственности, есть подлость, и что потому холостым людям, не хотящим жить подло, надо не делать этого.
Для того же, чтобы они могли воздержаться, они должны, кроме того что вести естественный образ жизни:
не пить, не объедаться, не есть мяса и не избегать труда (не гимнастики, а утомляющего, не игрушечного труда), не допускать в мыслях своих возможности общения с чужими женщинами, так же как всякий человек не допускает такой возможности между собой и матерью, сёстрами, родными, жёнами друзей.
Доказательств же того, что воздержание возможно и менее опасно и вредно для здоровья, чем невоздержание, всякий мужчина найдёт вокруг себя сотни.
Это первое.
Второе то, что в нашем обществе, вследствие взгляда на любовное общение не только как на необходимое условие здоровья и на удовольствие, но и как на поэтическое, возвышенное благо жизни, супружеская неверность сделалась во всех слоях общества (в крестьянском особенно, благодаря солдатству) самым обычным явлением. И я полагаю, что это нехорошо. Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать.
Для того же, чтобы не делать этого, надо, чтобы изменился взгляд на плотскую любовь, чтобы мужчины и женщины воспитывались бы в семьях и общественным мнением так, чтобы они и до, и после женитьбы не смотрели на влюбление и связанную с ним плотскую любовь, как на поэтическое и возвышенное состояние, как на это смотрят теперь, а как на
унизительное для человека животное состояние,
и чтобы нарушение обещания верности, даваемого в браке, казнилось бы общественным мнением по крайней мере так же, как казнятся им нарушения денежных обязательств и торговые обманы, а не воспевалось бы, как это делается теперь, в романах, стихах, песнях, операх и так далее.
Это второе.
Третьето, что в нашем обществе, вследствие опять того же ложного значения, которое придано плотской любви, рождение детей потеряло свой смысл и, вместо того чтобы быть целью и оправданием супружеских отношений, стало помехой для приятного продолжения любовных отношений, и что потому и вне брака, и в браке, по совету служителей врачебной науки, стало распространяться употребление средств, лишающих женщину возможности деторождения, или стало входить в обычай и привычку то, чего но было прежде и теперь ещё нет в патриархальных крестьянских семьях: продолжение супружеских отношений при беременности и кормлении.
И полагаю я, что это нехорошо. Нехорошо употреблять средства против рождения детей, во-первых, потому, что это освобождает людей от забот и трудов о детях, служащих искуплением плотской любви, а во-вторых, потому, что это нечто весьма близкое к самому противному человеческой совести действию — убийству. И нехорошо невоздержание во время беременности и кормления, потому что это губит телесные, а главное — душевные силы женщины.
Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать. А для того, чтобы этого не делать, надо понять, что воздержание, составляющее необходимое условие человеческого достоинства при безбрачном состоянии, ещё более обязательно в браке.
Это третье.
Четвёртое то, что в нашем обществе, в котором дети представляются или помехой для наслаждения, или несчастной случайностью, или своего рода наслаждением, когда их рождается вперёд определённое количество, эти дети воспитываются не в виду тех задач человеческой жизни, которые предстоят им как разумным и любящим существам, а только в виду тех удовольствий, которые они могут доставить родителям. И что вследствие этого
дети людей воспитываются, как дети животных,
так что главная забота родителей состоит не в том, чтобы приготовить их к достойной человека деятельности, а в том (в чём поддерживаются родители ложной наукой, называемой медициной), чтобы как можно лучше напитать их, увеличить их рост, сделать их чистыми, белыми, сытыми, красивыми (если в низших классах этого не делают, то только по необходимости, а взгляд один и тот же). И в изнеженных детях, как и во всяких перекормленных животных, неестественно рано появляется непреодолимая чувственность, составляющая причину страшных мучений этих детей в отроческом возрасте. Наряды, чтения, зрелища, музыка, танцы, сладкая пища, вся обстановка жизни, от картинок на коробках до романов и повестей и поэм, ещё более разжигают эту чувственность, и вследствие этого самые ужасные половые пороки и болезни делаются обычными условиями вырастания детей обоего пола и часто остаются и в зрелом возрасте.
И я полагаю, что это нехорошо. Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать воспитывать детей людей, как детей животных, и для воспитания людских детей поставить себе другие цели, кроме красивого, выхоленного тела.
Это четвёртое.
Пятое то, что в нашем обществе, где влюбление между молодым мужчиной и женщиной, имеющее в основе всё-таки плотскую любовь, возведено в высшую поэтическую цель стремлений людей, свидетельством чего служит всё искусство и поэзия нашего общества, молодые люди лучшее время своей жизни посвящают: мужчины на выглядывание, приискивание и овладевание наилучшими предметами любви в форме любовной связи или брака, а женщины и девушки — на заманиванье и вовлечение мужчин в связь или брак.
И от этого лучшие силы людей тратятся не только на непроизводительную, но на вредную работу. От этого происходит большая часть безумной роскоши нашей жизни, от этого — праздность мужчин и бесстыдство женщин, не пренебрегающих выставлением по модам, заимствуемым от заведомо развратных женщин, вызывающих чувственность частей тела.
И я полагаю, что это нехорошо.
Нехорошо это потому, что достижение цели соединения в браке или вне брака с предметом любви, как бы оно ни было опоэтизировано, есть цель недостойная человека, так же как недостойна человека представляющаяся многим людям высшим благом цель приобретения себе сладкой и изобильной пищи.
Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать думать, что любовь плотская есть нечто особенно возвышенное, а надо понять, что цель, достойная человека, — служение ли человечеству, отечеству, науке, искусству ли (не говоря уже о служении Богу) — какая бы она ни была, если только мы считаем её достойной человека, не достигается посредством соединения с предметом любви в браке или вне его, а что, напротив, влюбление и соединение с предметом любви (как бы ни старались доказывать противное в стихах и прозе) никогда не облегчает достижение достойной человека цели, но всегда затрудняет его.
Это пятое.
[…]
Что делать чистому юноше, девушке?
Соблюдать себя чистыми от соблазнов и, для того чтобы быть в состоянии все свои силы отдать на служение Богу и людям, стремиться к большему и большему целомудрию мыслей и желаний.
Что делать юноше и девушке, подпавшим соблазнам,
поглощённым мыслями о беспредметной любви или о любви к известному лицу и потерявшим от этого известную долю возможности служить Богу и людям? Всё то же: не попускать себя на падение, зная, что такое попущение не освободит от соблазна, а только усилит его, и всё так же стремиться к большему и большему целомудрию для возможности более полного служения Богу и людям.
Что делать людям, когда они не осилили борьбы и пали?
Смотреть на своё падение не как на законное наслаждение, как смотрят теперь, когда оно оправдывается обрядом брака, ни как на случайное удовольствие, которое можно повторять с другими, ни как на несчастие, когда падение совершается с неровней и без обряда, а смотреть на это первое падение как на единственное, как на вступление в неразрывный брак.
Вступление это в брак своим вытекающим из него последствием — рождением детей — определяет для вступивших в брак новую, более ограниченную форму служения Богу и людям. До брака человек непосредственно в самых разнообразных формах мог служить Богу и людям; вступление же в брак ограничивает его область деятельности и требует от него возращения и воспитания происходящего от брака потомства, будущих служителей Богу и людям.
Что делать мужчине и женщине, живущим в браке
и исполняющим то ограниченное служение Богу и людям, через возращение и воспитание детей, которое вытекает из их положения?
Всё то же: стремиться вместе к освобождению от соблазна, очищению себя и прекращению греха, заменой отношений, препятствующих и общему, и частному служению Богу и людям, заменой плотской любви чистыми отношениями сестры и брата».
3
дня до дня рождения Толстого
«Если между двумя людьми есть вражда, то виноваты оба»,
— говорит Лев Толстой.
В браке, продлившемся без малого пятьдесят лет, Софья Андреевна Толстая родила Льву Николаевичу тринадцать детей, четверо из которых умерли в детстве. Можно без преувеличения сказать, что «Война и мир» и «Анна Каренина» — тоже дети, рождённые от этого союза: Софья Андреевна помогала мужу советами, вычитывала его рукописи и брала на себя основную часть забот по воспитанию детей и ведению хозяйства, чтобы Лев Николаевич мог спокойно работать. Кажется, что всех такая жизнь устраивала, вернее, до каких-то пор так и было. Однако со временем Лев Толстой вступил в период продолжительного духовного кризиса, который принёс ему принципиально новую — истинно христианскую, как он её называл, — систему ценностей, в число которых семья, благосостояние и домашние заботы никак не входили. Намерения Толстого раздать имущество, жить собственным физическим трудом, быть аскетом и по возможности разрушить устоявшийся в обществе дурной порядок жизни казались Софье Андреевне безумием и безответственностью. Такое противоречие взглядов привело к тому, что последние десятилетия совместной жизни Софья Андреевна разрывалась между любовью к мужу и страшной ревностью к его новым друзьям по убеждениям, а Лев Николаевич — между своими идеалами и семейным долгом, который обязывал его относиться к браку, как к святыне. И хотя в итоге граф всё же не раздал имущества, не бросил детей и не оставил жену, он порывался осуществить это неоднократно, а перед смертью сделал последний рывок, в ночи пустившись в своё первое путешествие в качестве странника. Толстой умер не в Ясной Поляне, а в доме смотрителя железнодорожной станции Астапово в Липецкой области. Софью Андреевну, прибывшую вместе с огромной толпой паломников, так и не пустили к умирающему писателю. Сегодня мы публикуем письмо, в котором граф объясняет, зачем ему нужен уход из дома, на который он решится только через тринадцать лет после написания этого письма.
«Уж давно меня мучает несоответствие моей жизни с моими верованиями.
Заставить вас изменить вашу жизнь, ваши привычки, к которым я же приучил вас, я не мог, уйти от вас до сих пор я тоже не мог, думая, что я лишу детей, пока они были малы, хоть того малого влияния, которое я мог иметь на них, и огорчу вас, продолжать жить так, как я жил эти шестнадцать лет, то борясь и раздражая вас, то сам подпадая под те соблазны, к которым я привык и которыми я окружён, я тоже не могу больше, и я решил теперь сделать то, что я давно хотел сделать, — уйти, во-первых, потому что мне, с моими увеличивающимися годами, всё тяжелее и тяжелее становится эта жизнь и всё больше и больше хочется уединения, и, во-вторых, потому что дети выросли, влияние моё уж в доме не нужно, и у всех вас есть более живые для вас интересы, которые сделают вам мало заметным моё отсутствие.
Главное же то, что как индусы под шестьдесят лет уходят в леса,
как всякому старому религиозному человеку хочется последние года своей жизни посвятить богу, а не шуткам, каламбурам, сплетням, теннису,
так и мне, вступая в свой семидесятый год, всеми силами души хочется этого спокойствия, уединения, и хоть не полного согласия, но не кричащего разногласия своей жизни со своими верованиями, со своей совестью.
Если бы открыто сделал это, были бы просьбы, осуждения, споры, жалобы, и я бы ослабел, может быть, и не исполнил бы своего решения, а оно должно быть исполнено. И потому, пожалуйста, простите меня, если мой поступок сделает вам больно, и в душе своей, главное, ты, Соня, отпусти меня добровольно, и не ищи меня, и не сетуй на меня, не осуждай меня.
То, что я ушёл от тебя, не доказывает того, чтобы я был недоволен тобой. Я знаю, что ты не могла, буквально не могла и не можешь видеть и чувствовать, как я, и потому не могла и не можешь изменять свою жизнь и приносить жертвы ради того, чего не сознаёшь. И потому я не осуждаю тебя, а напротив, с любовью и благодарностью вспоминаю длинные тридцать пять лет нашей жизни, в особенности первую половину этого времени, когда ты, со свойственным твоей натуре материнским самоотвержением, так энергически и твёрдо несла то, к чему считала себя призванной. Ты дала мне и миру то, что могла дать, дала много материнской любви и самоотвержения, и нельзя не ценить тебя за это. Но в последнем периоде нашей жизни, последние пятнадцать лет мы разошлись. Я не могу думать, что я виноват, потому что знаю, что изменился я не для себя, не для людей, а потому что не могу иначе.
Не могу и тебя обвинять, что ты не пошла за мной, а благодарю и с любовью вспоминаю и буду вспоминать за то, что ты дала мне.
Прощай, дорогая Соня.
Любящий тебя
Лев Толстой.
8 июля 1897 г».
4
дня до дня рождения Толстого
«Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше», —
советует Лев Толстой.
Однажды Льву Толстому написал студент Высшей нормальной школы в Париже, спрашивая у него о назначении искусства, о самопожертвовании и труде: «Почему ручной труд является одним из существенных условий истинного счастья? Нужно ли добровольно лишать себя умственной деятельности, занятий науками и искусствами, которые кажутся вам несовместимыми с ручным трудом?».
Лев Николаевич написал молодому человеку подробный ответ, объяснив, как можно проверить себя: если твои занятия наукой и искусством превращают тебя в паразита, на которого трудятся другие люди (слуги, мама с бабушкой или жена — неважно) — грош цена твоему «призванию». Толстой сказал так:
«Я никогда не поверю искренности христианских, философских и гуманитарных убеждений человека, который заставляет служанку выносить его ночной горшок.
Самое простое и самое короткое нравственное правило состоит в том, чтобы как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим. Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше».
Мнение, как всегда, резкое и так и просящее собрать против себя побольше контраргументов, — но зерно невероятно здравого смысла в нём не только есть, но и пустило прочные корни.
Вот вам кусок письма, объясняющий, как человек науки или искусства может выполнить своё предназначение, приумножив человеческое благо, и как справиться с великой растерянностью в мире, где совершенно не ясно, где добро, где зло.
Автор письма, студент, кстати, превратился затем в известного французского писателя Ромена Роллана и написал сочинение «Жизнь Толстого», в котором признаёт себя его преданным учеником:
«Толстой — великая русская душа, светоч, воссиявший на земле сто лет назад, — озарил юность моего поколения. В душных сумерках угасавшего столетия он стал для нас путеводной звездой; к нему устремлялись наши юные сердца; он был нашим прибежищем. Вместе со всеми — а таких много во Франции, для кого он был больше, чем любимым художником, для кого он был другом, лучшим, а то и единственным, настоящим другом среди всех мастеров европейского искусства, — я хочу воздать его священной памяти дань признательности и любви».
«Жизнь Толстого»
Ромен Роллан
Из письма Ромену Роллану
«Ручной труд есть обязанность и счастье для всех; умственная деятельность есть деятельность исключительная, которая становится обязанностью и счастьем только для тех, кто имеет соответственное призвание. Призвание может быть указано и доказано только в том случае, когда учёный или художник жертвует своим спокойствием и своим благосостоянием, чтобы следовать своему призванию. Человек, который продолжает исполнять обязанность поддержания своего существования трудами рук своих и, несмотря на то, лишая себя отдыха и сна, находит возможность мыслить и производительно работать в умственной области, — этим доказывает своё призвание. Тот же, который освобождает себя от общей всем людям нравственной обязанности и, под предлогом своей склонности к наукам и искусствам, устраивает себе жизнь паразита, — тот никогда не произведёт ничего, кроме ложной науки и ложного искусства.
Произведения истинной науки и истинного искусства суть продукты приносимой человеком жертвы, а никак не тех или иных материальных выгод.
[…]
За исключением тех, которые защищают нелепый принцип науки для науки и искусства для искусства, сторонники цивилизации вынуждены утверждать, что наука и искусство представляют собой большое благо для человечества.
В чём заключается это благо? Каковы суть те признаки, по которым можно было бы отличить благо, добро от зла? Сторонники науки и искусства тщательно избегают ответа на эти вопросы. Они даже утверждают, что определение добра и красоты невозможно. «Добро вообще, — говорят они, — добро, красота, не может быть определено». Но они лгут. Во все времена человечество в своём поступательном движении только то и делало, что определяло добро и красоту. Добро определено много веков тому назад. Но это определение не нравится этим людям. Оно вскрывает ничтожество или даже вредные, противные добру и красоте, последствия того, что они называют своими науками и своими искусствами. Добро и красота определены много веков тому назад. Брамины, мудрые буддисты, китайские, еврейские, египетские мудрецы, греческие стоики определили их, а Евангелие дало им самое точное определение.
Всё, что соединяет людей, есть добро и красота; всё, что разъединяет их, есть зло и безобразие.
Всем известна эта формула. Она начертана в нашем сердце. Добро и красота для человечества есть то, что соединяет людей. Итак, если бы сторонники наук и искусств действительно имели в виду благо человечества, они знали бы, в чём состоит благо человека, и, зная это, они занимались бы только теми науками и теми искусствами, которые ведут к этой цели. Не было бы юридических наук, военной науки, политической экономии и финансовой науки, так как все эти науки не имеют другой цели, кроме благосостояния одних народов в ущерб другим. Если бы благо было действительно критерием наук и искусств, никогда изыскания точных наук, совершенно ничтожные по отношению к истинному благу человечества, не приобрели бы того значения, которое они имеют; и особенно не приобрели бы такого значения произведения наших искусств, едва лишь годные на то, чтобы рассеять скуку праздных людей.
Человеческая мудрость не заключается в познании вещей. Есть бесчисленное множество вещей, которых мы не можем знать. Не в том мудрость, чтобы знать как можно больше.
Мудрость человеческая в познании того порядка, в котором полезно знать вещи; она состоит в умении распределять свои знания соответственно степени их важности.
Между тем, из всех наук, которые человек может и должен знать, главнейшая есть наука о том, как жить, делая как можно меньше зла и как можно больше добра; и из всех искусств главнейшее есть искусство уметь избегать зла и творить добро с наименьшей, по возможности, затратой усилий. И вот оказывается, что между всеми искусствами и науками, имеющими притязание служить благу человечества, важнейшая из наук и важнейшее из искусств не только не существуют, но и исключены из списка наук и искусств.
То, что в нашем мире называют науками и искусствами, есть не что иное, как огромный «humbug», великое суеверие, в которое мы обыкновенно впадаем, как скоро мы освобождаемся от старого церковного суеверия. Чтобы ясно увидать путь, которому мы должны следовать, надо начать с начала — надо снять тот капюшон, в котором мне тепло, но который закрывает мои глаза.
Искушение велико.
Мы родимся и затем, при помощи труда или скорее при помощи некоторой умственной ловкости, мы постепенно поднимаемся по ступенькам лестницы и оказываемся среди привилегированных, среди жрецов цивилизации и культуры, и надо иметь — как это надо и брамину и католическому священнику — большую искренность и большую любовь к истине и к добру, чтобы усомниться в тех принципах, которым мы обязаны нашим выгодным положением. Но для серьёзного человека, который, подобно вам, ставит себе вопрос жизни, — нет выбора. Чтобы приобрести ясный взгляд на вещи, он должен освободиться от того суеверия, в котором он живёт, хотя это суеверие ему и выгодно. Это — условие sine qua non.
Бесполезно рассуждать с человеком, который упорно держится за известное верование, хотя бы только на одном каком-нибудь пункте. Если его мысль не вполне свободна от всего предвзятого, сколько бы он ни рассуждал, он ни на шаг не приблизится к истине.
Его предвзятое верование остановит и исказит все его рассуждения. Есть вера религиозная, есть и вера в нашу цивилизацию. Они совершенно сходны. Католик говорит: «Я могу рассуждать, но только в пределах того, чему меня учит наше писание и наше предание, обладающие полной, неизменной истиной». Верующий в цивилизацию говорит: «Моё рассуждение останавливается перед данными цивилизации, науки и искусства. Наша наука представляет собой совокупность истинного человеческого знания. Если она ещё не обладает всей истиной, то она будет обладать ею. Наше искусство с его классическими преданиями есть единственное истинное искусство». Католики говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе, как говорят немцы: это церковь». Люди нашего мира говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе: цивилизация». Нам легко видеть ошибки рассуждения религиозных суеверий, потому что мы не разделяем этих суеверий. Но верующий в какую-нибудь положительную религию, даже католик, вполне убеждён в том, что есть только одна истинная религия — именно та, которую он исповедует; и ему даже кажется, что истинность его религии может быть доказана рассуждением. Точно так же и для нас, верующих в цивилизацию: мы вполне убеждены в том, что существует только одна истинная цивилизация, — именно наша, и нам почти невозможно усмотреть недостаток логики во всех наших рассуждениях, которые стремятся доказать, что, из всех времён и из всех народов, только наше время и те несколько миллионов человек, которые живут на полуострове, называемом Европой, находятся в обладании истинной цивилизацией, состоящей из истинных наук и истинных искусств.
Чтобы познать истину жизни, которая столь проста, нет надобности в чём-нибудь положительном, в какой-нибудь философии, в какой-нибудь глубокой науке; нужно только одно отрицательное свойство: не иметь суеверий.
Надо привести себя в состояние ребёнка или Декарта и сказать себе: я ничего не знаю, ничему не верю и хочу только одного: познать истину жизни, которую мне нужно прожить.
И ответ уже дан века тому назад, и этот ответ прост и ясен.
Моё внутреннее чувство говорит мне, что мне нужно благо, счастье, для меня, для меня одного. Разум говорит мне: все люди, все существа желают того же самого. Все существа, ищущие, подобно мне, личного счастья, раздавят меня: ясно, что я не могу обладать тем счастьем, которого я желаю; а между тем в стремлении к счастью заключается вся моя жизнь. Не имея возможности обладать счастьем, не стремиться к нему, это значит не жить.
Стало быть, я не могу жить?
Рассуждение говорит мне, что при таком устройстве мира, при котором все существа стремятся только к своему собственному благу, я — существо, желающее того же самого, — не могу достигнуть блага; я не могу жить. И однако несмотря на это столь ясное рассуждение, мы живём, и мы стремимся к счастью, к благу. Мы говорим себе: я только в таком случае мог бы достигнуть блага, быть счастливым, если бы все другие существа любили меня более, чем они любят самих себя.
Это вещь невозможная; но, несмотря на это, мы все живём; и вся наша деятельность, наше стремление к богатству, к славе, к власти, есть не что иное, как попытка заставить других полюбить нас больше, чем они любят самих себя. Богатство, слава, власть дают нам подобие такого порядка вещей; и мы почти довольны, мы по временам забываем, что это только подобие, а не действительность. Все существа любят самих себя больше, чем они любят нас, и счастье невозможно. Есть люди (и число их увеличивается со дня на день), которые, не будучи в состоянии разрешить это затруднение, застреливаются, говоря, что жизнь есть только один обман.
И однако решение задачи более чем просто и навязывается само собой. Я только тогда могу быть счастлив, если в этом мире будет существовать такое устройство, что все существа будут любить других больше, чем самих себя. Весь мир был бы счастлив, если бы все существа не любили бы самих себя, а любили бы других.
Я существо человеческое, и разум открывает мне закон счастья всех существ. Я должен следовать закону моего разума — я должен любить других более, чем я люблю самого себя.
Стоит только человеку сделать это рассуждение, и сейчас жизнь представится ему в ином виде, чем раньше. Все существа истребляют друг друга; но все существа любят друг друга и помогают друг другу. Жизнь поддерживается не истреблением, но взаимным сочувствием существ, которое сказывается в моём сердце чувством любви. Как только я начал понимать ход вещей в этом мире, я увидал, что одно только начало взаимного сочувствия обусловливает собой прогресс человечества. Вся история есть не что иное, как всё большее и большее уяснение и приложение этого единственного принципа солидарности всех существ. Рассуждение, таким образом, подтверждается опытом истории и личным опытом.
Но и помимо рассуждения человек находит в своём внутреннем чувстве самое убедительное доказательство истинности этого рассуждения.
Наибольшее доступное человеку счастие, самое свободное, самое счастливое его состояние есть состояние самоотречения и любви.
Разум открывает человеку единственно возможный путь счастья, и чувство устремляет его на этот путь.
Если мысли, которые я пытался вам передать, покажутся вам неясными, не судите их слишком строго.
Я надеюсь, что вы когда-нибудь прочтёте их в более ясном и более точном изложении.
Я хотел только дать вам понятие о моём взгляде на вещи».
5
дней до дня рождения Толстого
«Смерть учит людей умению кончать свои дела»,
— говорит Лев Толстой.
Вопрос смерти волнует каждого, кто потерял близкого или даже хотя бы раз сталкивался со смертью домашнего животного. Если в юности смерть представляется какой-то даже пикантной подробностью жизни, чем-то не про молодость и не про тебя, то чем старше становится человек, тем сильнее его волнует его собственная смерть как нечто вполне реальное. Телевизионщики отлично знают, что в потоке новостей и образов, льющихся с экранов телевизоров, единственная по-настоящему задевающая людей новость — та, что напоминает им об их собственной смерти. Теракты, пьяные за рулём, война, взрыв газового баллона у соседей. Лев Николаевич предлагает думать о смерти в фоновом режиме, никогда о ней не забывать — и тогда ни телевизионщики, ни бурные наши страсти, ни ложные наши убеждения не смогут помешать жить правильно. Мы учимся у него вслед за его эстрадным поклонником Петром Мамоновым, любимая сентенция которого звучит так: «Что будем делать в четверг, если умрём в среду?».
1. «Помни, что ты не живёшь в мире, а проходишь через него». 2. «Смерть и рождение — два предела. За этими пределами одинаковое что-то». 3. «Смертью мы называем и самое уничтожение жизни, и минуты или часы умирания. Первое — вне нашей власти, второе же, умирание, есть последнее и огромной важности дело жизни». 4. «Жизнь есть неперестающее приближение к смерти, и потому жизнь может быть благом только тогда, когда смерть не представляется злом». 5. «Смерть вернее, чем завтрашний день, чем ночь после дня, зима после лета. Отчего же мы готовимся к завтрашнему дню, и к ночи, к зиме, а не готовимся к смерти? Надо готовиться к ней. А приготовление к смерти одно — добрая жизнь. Чем лучше жизнь, тем менее страшна смерть и тем легче смерть. Для святого нет смерти». 6. «Думай чаще о смерти и живи так, как будто ты знаешь, что должен скоро умереть. Как бы ты ни сомневался в том, как поступить, представь себе, что ты умрёшь к вечеру, и сомнение тотчас же разрешается, тотчас же ясно, чтó дело долга и чтó личные желания». 7. «Смерть есть разрушение того тела, посредством которого я воспринимал мир, каким он представляется в этой жизни; это разрушение того стекла, через которое я смотрел. О том, будет ли оно заменено другим, или то, что смотрело через окно, сольётся со Всем, — мы не можем знать». 8. «Когда подумаешь о том, что будет с душою после смерти, нельзя не подумать о том, что было с душою до рождения. Если ты идёшь куда-нибудь, то, наверное, откуда-нибудь ты вышел. Так и в жизни. Если ты пришёл в эту жизнь, то откуда-нибудь. Если будешь жить после, то жил и прежде». 9. «Памятование о смерти учит человека выбирать из предстоящих дел такие, которые всегда закончены. А эти дела — самые нужные». 10. «Ничто так не утверждает в неуничтожаемости, безвременности своей жизни, ничто так не способствует спокойному принятию смерти, как мысль о том, что, умирая, мы вступаем не в новое состояние, а только возвращаемся в то, в котором были до рождения. Нельзя даже сказать: были, а в то состояние, которое нам так же свойственно, как и то, в котором мы находимся здесь и теперь». 11. «Если человек и знает, что, когда гремит гром, молния уже ударила и потому гром не может убить, он всегда всё-таки пугается громового удара. То же и со смертью. Если мы и знаем, что телесная смерть разрушает только тело, но не жизнь духа, мы всё-таки не можем не бояться её. Но человек просвещённый, поборов в себе этот страх, памятует о том, что жизнь его не в теле, а в духе; непросвещённому же человеку кажется, что со смертью погибает всё, и он так боится её и прячется от неё, как глупый человек прячется от громового удара, тогда как удар этот никак уже не может убить его». 12. «Вспоминать о смерти — значит жить без мысли о ней. О смерти нужно не вспоминать, а спокойно, радостно жить с сознанием её постоянного приближения».
6
дней до дня рождения Толстого
«Тот, кто ничего не делает, делает дурное»,
— говорит Лев Толстой.
Злопыхатели Льва Николаевича любят рассказывать о том, как его крестьяне (в кулачок и без него) смеялись над великовозрастным графом, который всё норовил взяться за плуг или поковыряться в земле мотыгой или покосить сено. Может быть, крестьяне и смеялись, не понимая, чего это барин не барское дело делает — но старичок был упрямый. Раз он считал, что надо трудиться, значит, обязан был трудиться. В расцвете сил Толстой, по его собственному уверению, мог работать над своими текстами по десять часов без передышки и в итоге оставил после себя девяносто томов собрания сочинений. Давайте хорошенько вдумаемся, что такого граф видел в труде, и по возможности проникнемся трудолюбием.
1. Ничто так, как труд, не облагораживает человека. Без труда не может человек соблюсти своё человеческое достоинство. От этого-то праздные люди так заботятся о внешнем величии: они знают, что без этой обстановки люди презирали бы их. 2. Грех не работать потому, что ты можешь жить не работая. 3. Работай постоянно, не почитай работу для себя бедствием; и не желай себе за это похвалы. 4. Труд, упражнение своих сил есть необходимое условие жизни. Человек может заставить других делать то, что ему нужно, но не может освободить себя от телесной потребности работы. Если он не будет работать нужное и разумное, он будет работать ненужное и глупое. 5. Европеец восхваляет перед китайцем преимущество машинного производства: «Оно освобождает человека от труда». Но труд есть благо. Освобождение от труда было бы великим бедствием, отвечает китаец. 6. Без упражнения своих мускулов не может жить животное, не может жить и человек. Для того же, чтобы упражнение это удовлетворяло, радовало, надо упражнять его на полезное, и лучше всего на служение другим. Это лучшее его употребление. 7. Избежать исполнения закона труда можно только грехом: или совершением насилия, участием в нём, или лестью и угодничеством перед насилием. 8. Несомненное условие счастья есть труд: во-первых, любимый и свободный труд; во-вторых, труд телесный, дающий аппетит и крепкий, успокаивающий сон. 9. Ручной труд есть долг и счастье для всех; деятельность ума и воображения есть деятельность исключительная; она становится долгом и счастьем только для тех, которые к ней призваны. Призвание можно распознать и доказать только жертвой, которую приносит учёный или художник своему покою и благосостоянию, чтобы отдаться своему призванию. 10. Труд есть потребность, лишение которой составляет страдание, но никак не добродетель. Возведение труда в достоинство есть такое же уродство, каким бы было возведение питания человека в достоинство и добродетель. 11. Стыдиться можно не какой-либо самой нечистой работы, а только самого нечистого из нечистых нравственного состояния — телесной праздности, неизбежно соединённой с пользованием трудами других людей. 12. Хочешь доброго расположения духа: трудись до усталости, но не через силу. Хорошее душевное состояние нарушается всегда праздностью и только иногда чрезмерным трудом.
7
дней до дня рождения Толстого
«Осуждение другого всегда неверно, потому что никто никогда не может знать того, что происходило и происходит в душе этого другого»
— говорит Лев Толстой.
Сила повторения простых истин не в том, чтобы узнавать что-то новое — чаще всего нам всем эти мысли хорошо знакомы. Сила их повторения в том, чтобы каждый раз думать о них по-новому и прикладывать к собственной жизни. То, что мы считаем правильным, и то, как мы живём, — часто диаметрально противоположные вещи. Пример жизни Льва Толстого показателен тем, что до пятидесяти лет он знал, как правильно, но делал по-своему и как придётся, а после пятидесяти лет стал изо всех сил стараться ещё и делать всё, как правильно. За такое рвение быть хорошим Лев Николаевич в наше время получил бы от современников диагноз «православие головного мозга», но тогда даже православным показалось, что он перегибает палку. Сегодня читаем порцию бородатых толстовских истин об осуждении и неосуждении ближних.
1. «Мы часто судим о людях: одного называем добрым, другого злым, одного глупым, другого умным. А этого нельзя делать. Человек течёт, как река. Он каждый день тот же и не тот же: был глуп, стал умён; был зол, стал добр, и наоборот. Нельзя судить человека. Ты осудил, а он уже другой». 2. «Недобрые чувства вызывают осуждение людей, но очень часто осуждение людей вызывает в нас недобрые к ним чувства, и тем более недобрые, чем больше мы осуждаем их». 3. «Одно из самых обычных и распространённых суеверий — то, что каждый человек имеет свои определённые свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, горячий, холодный и так далее. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умён, чем глуп, чаще горяч, чем холоден, и наоборот, но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он всегда добрый или умный, а про другого, что он всегда злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно». 4. «Если произошла ссора между людьми, то виноваты в ней, хотя бы в самых различных степенях, непременно оба ссорящихся. Ведь при полной безупречности поведения одной из сторон так же невозможно возгореться ссоре, как невозможно зажечься спичке об абсолютно гладкую поверхность, например о зеркало». 5. «Живя с близким человеком, хорошо уговориться о том, чтобы останавливать друг друга, как скоро тот или другой начнёт осуждать ближнего». 6. «Я знаю про себя, что я не хочу делать зла, а если и делаю, то оттого, что не могу удержаться. Все другие, если они делают зло, то также оттого, что не могут удержаться. Так зачем я думаю об них дурное и осуждаю их?» 7. «Осуждение ближнего есть забава, от которой людям, не понимающим всего вреда этой забавы, трудно удержаться. Понимая же весь вред осуждения, грешно не воздерживаться от него только из-за забавы». 8. «Как только начинаешь судить человека, помни о том, чтобы не сказать про него дурного даже и тогда, когда ты наверно знаешь про это дурное, а тем более когда ты не знаешь, а повторяешь только чужие слова». 9. «Когда в конце вечернего собрания один из гостей простился и вышел, оставшиеся стали судить о нём и сказали про него много дурного. То же было и со вторым ушедшим. Так разошлись все гости до одного. „Позвольте мне остаться ночевать, — сказал этот последний. — Я слышал, как пострадали все ушедшие, и боюсь за себя“». 10. «Пословица говорит: об умерших говори доброе или молчи. Я думаю, что наоборот надо не говорить дурного о живых, потому что это может сделать им больно и испортить их отношение к живым, но о мёртвых, о которых принято говорить льстивую ложь, ничто не мешает говорить полную правду».
8
дней до дня рождения Толстого
«Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям. И наоборот»,
— говорит Лев Толстой.
В письме к своему ближайшему младшему товарищу и единомышленнику Владимиру Черткову Лев Николаевич старается дипломатично прокомментировать отказ от вегетарианства захворавшей жены Черткова. Несмотря на то, что другие люди могут попустительствовать себе в своих принципах, истинно верующие, как Лев Николаевич и Владимир Григорьевич, должны стоять в принципах и не забываться ни на минуту. К слову, другой друг графа Толстого по переписке — Мохандас Ганди — заходил в следовании принципам дальше, чем его русские товарищи, и даже когда тяжело болели его маленькие дети, запрещал им есть мясо и даже куриный бульон.
«Боюсь, начну писать на письме Евгения Ивановича и испорчу, и нельзя будет переписать, а хочется написать на ваше последнее письмо о вашей милой, бедной жене. Рассуждать мне о ней и, главное, осуждать мне уж никак не приходится. Я более «бедный», чем она, если и не ем мяса, но делаю много хуже. Сказать же всё-таки скажу, что думалось, читая ваше письмо, и вы мне и она скажет обо мне, что мне на пользу. Думал я вот что: ужасно страшно усомниться в истинности истины. Ведь стоит только усомниться в том, что два меньше трёх, и всё пропало. Стоит усомниться в том, что более важное не более важно, и все соотношения размеров потеряются и всё пропало. Пропало, главное, для нас, для которых не только нет других утешений, но нет и тех ширм, которыми прежде загораживал от себя то, чего не хотел видеть. Ширмы все эти стали прозрачны — насквозь всё видишь. А то, что утешало и веселило, удручает. Что если б мы с вами вдруг решили, что хорошо бы поездить на охоту. Ведь не говоря уж о стыде не перед людьми, перед собой, радости уж не было бы — the zest of the thing is gone. А главное, после охоты уж ничего бы не осталось для нас святого. Стоит только в одном месте надорвать холст — и весь раздерётся. Это дурная сторона того, что Галя начала опять есть мясо, но хорошая та, что это отступление — шаг назад, надрыв в полотне — она сделала в самом, в самом безопасном месте. Ведь она не одна: я уверен, что на неё производится давление со всех сторон, да оно не может не производиться, когда вся медицина это говорит. А больному нельзя не верить медицине. Ведь это нам, здоровым, хорошо говорить. Это две первые мысли, которые пришли мне при чтении вашего письма. Теперь же, когда пишу, думаю: и вы знаете это так же, как и я, и она знает точно так же, что жизнь, истинная жизнь, независима от здоровья, скорее в обратном отношении. И что поддержание здоровья для жизни есть поразительная иллюзия. Я никогда так не жил, как когда болел, и никогда так мало не жил, не спускался низко, как когда ботел, как ботва на картофеле».
9
дней до дня рождения Толстого
«Путь доброй жизни узкий. Но узнать его легко. Мы познаём его так же легко, как узнаём путь, проложенный досками через трясину. Как только в ту или другую сторону сошёл с него, попал в трясину неразумия и зла. Разумный человек, оступившись в трясину, тотчас же ворочается на доски, безумный же всё дальше и дальше забивается в трясину, и всё труднее и труднее ему выбраться из неё»,
― говорит Лев Толстой.
Несмотря на то, что к зрелому возрасту Лев Николаевич, что называется, обрёл свой путь, ему не чужды были постоянные кризисы. Как и любой человек, пребывающий в борьбе с самим собой (а также обладатель довольно трудного характера), граф периодически заваливался в уныние, раздражительность и апатию. Однако он никогда не отчаивался, считая, что правильная жизнь трудна и путь её узок, а потому падение ― естественная часть жизни самосовершенствующегося. Вот одно из писем Толстого к своему младшему товарищу, доверенному лицу и близкому другу Николаю Черткову, в котором Лев Николаевич призывает не сдаваться перед неудачами, не ставить ограничений и не бросать мечту о смерти в навозе.
«Мне очень грустно весь нынешний день.
Очень, очень грустно.
Кажется, что запутался, живу не так, как надо (это даже наверное знаю), и выпутаться не знаю как: и направо дурно, и налево дурно, и так оставаться дурно. Одно облегченье, когда подумаешь и почувствуешь, что это крест, и надо нести. В чём крест, трудно сказать: в своих слабостях и последствиях греха. И тяжело, тяжело иногда бывает. Нынче часа три ходил по лесу, молился и думал: хорошая молитва: «Иже вездѣ сый и вся исполняяй, приди и вселися въ (ны) меня и очисти меня отъ всякой скверны и побѣди во мнѣ меня сквернаго и зажги меня любовью».
И легче немного, но всё грустно, грустно.
Мне не совестно писать это вам, потому что знаю, что вы поймёте меня не умом, — понимать тут нечего, — а сердцем.
Поша сейчас едет, и мне жаль с ним расстаться. Писанье моё тоже остановилось — не знаю, как кончить. Причина моей тоски и физическая, должно быть, и нравственная: вчера был с детьми Таней и Лёвой разговор по случаю раздела. Я застал их на том, что они напали на Машу, упрекая её в том, что она отказывается от своей части.
И мне было очень грустно.
Я никого не обижал, не сердился, но не люблю. И тяжело. Пожалуйста, никому не показывайте это письмо и разорвите.
То, что вы писали Лёве, что вы барин и издатель, нехорошо. Зачем барин, издатель? Зачем признавать себя в каком-нибудь положении? Мы все люди слабые, стремящиеся быть лучшими, жить лучше. И зачем ставить себе предел? Это соблазн. Может быть, вы будете жить много лучше, чем вы себе представляете. Я стою одной ногой в гробу и всё надеюсь и хочу жить лучше, и может, и буду.
Может, и буду нищим с сумой и умру в навозе. За что же загораживать от себя возможность совершенства, ставить себе предел?
Дай вам Бог быть в любви со всеми, то есть иметь жизнь вечную. Мучительно грустно, тяжело терять её. Целую вас».
10
дней до дня рождения Толстого
«Извинительно бы было не оставлять мясоедения, если бы оно было необходимо и оправдывалось какими бы то ни было соображениями. Но этого нет. Это просто дурное дело, не имеющее в наше время никакого оправдания»,
― говорит Лев Толстой.
По мере нарастания революционных настроений в стране Лев Толстой стал не только проповедовать непротивление злу насилием, но и подверг критике господский образ жизни, начав своё разгромное обвинение с изнеженности и потакания своим прихотям. Вопросу аристократического обжорства граф посвятил целый труд под названием «Первая ступень» (альтернативное название ― «Жраньё»). В нём Толстой объясняет, что первый шаг на пути к доброй жизни ― отказ от объедения и поедания мяса (он и сам был страстным противником мясоедения и убеждённым вегетарианцем). В этом труде есть поразительная глава, в которой Лев Николаевич описывает свои впечатления от забоя скота, ну а мы знакомим вас с менее натуралистичным отрывком, в котором изложен ход размышлений, ведущий к вегетарианству.
ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ
(Жраньё)
Х
«Мы не страусы и не можем верить тому, что если мы не будем смотреть, то не будет того, чего мы не хотим видеть. Тем более этого нельзя, когда мы не хотим видеть того самого, что мы хотим есть. И главное, если бы это было необходимо. Но положим не необходимо, но на что-нибудь нужно? — Ни на что. Только на то, чтобы воспитывать зверские чувства, разводить похоть, блуд, пьянство. Что и подтверждается постоянно тем, что молодые, добрые, неиспорченные люди, особенно женщины и девушки, чувствуют, не зная, как одно вытекает из другого, что добродетель не совместима с бифштексом, и как только пожелают быть добрыми, — бросают мясную пищу.
Что же я хочу сказать?
То, что людям для того, чтобы быть нравственными, надо перестать есть мясо? Совсем нет.
Я хотел сказать только то, что для доброй жизни необходим известный порядок добрых поступков; что если стремление к доброй жизни серьёзно в человеке, то оно неизбежно примет один известный порядок; и что в этом порядке первой добродетелью, над которой будет работать человек, будет воздержание, самообладание. Стремясь же к воздержанию, человек неизбежно будет следовать тоже одному известному порядку, и в этом порядке первым предметом будет воздержание в пище, будет пост.
Постясь же, если он серьёзно и искренно ищет доброй жизни, — первое, от чего будет воздерживаться человек, будет всегда употребление животной пищи, потому что, не говоря о возбуждении страстей, производимом этой пищей, употребление её прямо безнравственно, так как требует противного нравственному чувству поступка — убийства, и вызывается только жадностью, желанием лакомства.
Почему именно воздержание от животной пищи будет первым делом поста и нравственной жизни, превосходно сказано, и не одним человеком, а всем человечеством в лице наилучших представителей его в продолжение всей сознательной жизни человечества.
Но почему, если незаконность, то есть безнравственность животной пищи так давно известна человечеству, люди до сих пор не пришли к сознанию этого закона? — спросят люди, которым свойственно руководиться не столько своим разумом, сколько общим мнением. Ответ на этот вопрос в том, что всё нравственное движение человечества, составляющее основу всякого движения, совершается всегда медленно; но что признак настоящего движения, не случайного, есть его безостановочность и постоянное его ускорение.
И таково движение вегетарианства.
Движение это выражено и во всех мыслях писателей по этому предмету и в самой жизни человечества, всё больше и больше переходящего бессознательно от мясоедения к растительной пище, и сознательно — в проявившемся с особенной силой и принимающем всё бòльшие и бòльшие размеры движении вегетарианства. Движение это идет последние десять лет, всё убыстряясь и убыстряясь: всё больше и больше с каждым годом является книг и журналов, издающихся по этому предмету; всё больше и больше встречается людей, отказывающихся от мясной пищи; и за границею с каждым годом, особенно в Германии, Англии и Америке, увеличивается число вегетарианских гостиниц и трактиров.
Движение это должно быть особенно радостно для людей, живущих стремлением к осуществлению царства божия на земле, не потому, что само вегетарианство есть важный шаг к этому царству (все истинные шаги и важны, и не важны), а потому, что оно служит признаком того, что
стремление к нравственному совершенствованию человека серьёзно и искренно, так как оно приняло свойственный ему неизменный порядок, начинающийся с первой ступени.
Нельзя не радоваться этому так же, как не могли бы не радоваться люди, стремившиеся войти на верх дома и прежде беспорядочно и тщетно лезшие с разных сторон прямо на стены, когда бы они стали сходиться, наконец, к первой ступени лестницы и все бы теснились у неё, зная, что хода на верх не может быть помимо этой первой ступени лестницы».
Иллюстрации Bojemoi! Москва 
Редактор Настя Травкина Москва 
Редактор Сергей Жданов Киев 