Журналист Марина Бочарова по неизвестным даже для себя причинам отправилась в путешествие на Памир, горную систему на территории Китая, Афганистана, Таджикистана и Индии. Вот первая часть её полных боли путевых заметок: Царство таксистов, пограничный пункт в горах идёт в Таможенный союз, метеоритное озеро видно только через створки деревенского туалета, а также посещение таджикской больницы в горах.
Когда я, улыбаясь, подошла к отцу с рюкзаком и новостями про своё путешествие в Среднюю Азию, он укладывал охотничьи ружья в багажник машины. — Как, говоришь, называется город, куда вы прилетаете? — дружелюбно спросил он, застёгивая чехол ружья. — Ош, — говорю.
Он поворачивается. Лицо его приобретает оттенок спелой вишни.
— Ош-хуёшь! — выпаливает он озабоченно и разражается потоком нецензурных комплиментов в адрес моего компаньона Ильи, который и придумал мне такой подарок. Брань сменяется угрозами про талибов и заканчивается пожеланиями хотя бы не попасть в турецкий притон. Прощаемся, как в последний раз. Он сопит и, всё ещё немного вишнёвый, уходит в подъезд. Я отправляюсь в Домодедово.
I.
Киргизский паспортный контроль похож на киргизский базар. На небольшом пятачке у окошка столпились человек тридцать. Галдёж, шум. Поодаль парень откровенно торгуется с лейтенантом, отдаёт ему пару купюр и уходит. Вокруг маленького аэропорта вьются и кричат, как турецкие чайки, ошские таксисты. Отовсюду раздаётся придушенный шёпот: ченьч мани, симкарты мегаком. Садимся в старую «Ладу». Водители здесь считают своим долгом ехать по встречке, пока до столкновения не останется несколько метров. Вообще Средняя Азия — законный край таксистов, земля обетованная человека с баранкой, где имя ему царь и бог. Именно они знают, по какому курсу менять деньги, где есть плов и как перейти границу без разрешения. Наш таксист Ильдар оказался очень предприимчивым: завёл жён в Оше, Москве и Стамбуле. Кормит всех по очереди.
Ош — некрасивый город. Абсолютное господство советской пятиэтажной застройки и, соответственно, ковров. Из-за этого квартиры становятся мягкими, а улицы — унылыми. Главная достопримечательность Оша — и та нерукотворная: полукилометровая гора Сулейман-Тоо («трон Соломона»), на вершине которой воздвигнуты киргизский флаг и маленькая мечеть. На макушке есть несколько больших камней, просто здоровые глыбы. Один из них — покатый, совсем не высокий, в форме горки, и приносит счастье. С камня скатываются люди с крайне сосредоточенными лицами, поэтому камень стал отполированным, как носы бронзовых собачек на станции Площадь революции. Под горой кладбище. Трон Соломона окружён приметами, главная из которых — что восхождение на вершину становится проверкой для неверных жен. Ни одна неверная до конца не дойдёт. Эксцессов на горе ещё не было.
Вторая (и последняя) достопримечательность — Ошский базар, который стоит на одном месте уже две тысячи лет и похож на киргизский паспортный контроль. В Оше вообще многое стоит на одном месте: транспортная инфраструктура, система канализации, электрификации. Нередко по всему городу отключают воду на целый день. Основное население города — киргизы и узбеки. Киргизы недолюбливают узбеков, а узбеки — киргизов. Так и живут.
Советская памятка для туриста
На следующий день бежим от ковров в горы. Пунктуальность здесь — нечто зыбкое и неприемлемое, как правила дорожного движения и свобода выбора для женщин. Поэтому водитель, с которым мы договорились, просто запер рюкзаки в машине и уехал. Сначала за другими пассажирами, потом обедать, а потом в гости. Shared taxi — популярный в этих краях транспорт: восемь человек забираются в маленький джип и едут вместе от часа до двадцати четырёх со средней скоростью пятьдесят километров в час и слушают лучшую музыку на свете. Четыре часа мы прятались под большим миндальным деревом, куда периодически присаживались на кортаны местные таксисты, приезжающие на заброшенную стоянку. Наш водитель вернулся к четырём часам дня, и, втиснувшись на заднее сидение старого джипа, мы отправились на Памир.
II.
Мягкие зелёные холмы и пересохшие русла рек. Машина ползёт так, что даже нельзя назвать это скоростью. Магнитофон разрывает душу незабвенным «Кольщик, наколи мне купола». Вот они, горы — вокруг, на тысячи километров, а рукой не достать. В машине пространство воспринимается совсем по-другому. Наверх поднимаются на велосипедах ребята из Южной Кореи. А мы сидим, запертые в этом скафандре, как будто из Северной. Въезжаем на Памирский тракт. В машине настало время лирики: «Накинуть, бабушки, платки, сентябрь холодный на дворе, а в лагерях без суеты.... Какая осень в лагерях! Кидают листья на запретку. А я кричу-кричу шнырям...». Так мы ехали тринадцать часов.
За окном верблюд. Наверное, отбился от каравана три тысячи лет назад. Вот невозмутимые ослы — всегда стоят ровно посередине дороги. В горах киргизы живут в юртах и в корабельных боксах. Приближаемся к кафешке, где нас ждёт сочная нажористая шурпа. До границы добрались уже глубокой ночью. Таджикская сторона похожа на тюремный двор: двухэтажные постройки из серого кирпича, пластиковые бараки. На въезде стоят две большие металлические бочки — в них живут пограничники.
Сначала в одну из бочек заходит наш водитель с паспортами. Через пару минут он уже семенит обратно к машине и спрашивает, есть ли у нас разрешения на посещение Памира. — Конечно же, нет! — обиженно отвечаем мы, и теперь уже в бочку вместе с водителем идёт Илья.
Внутри так же холодно, как и снаружи. В торце вырезано окно, из «потолка» одиноко торчит лампа. Погранцы стоят в ушанках, неаккуратные и чумазые. Курят прямо внутри и кидают бычки под ноги. Сначала Илья играет «под дурачка» и говорит, что и не знал ни о каком пропуске. Несколько минут ему рассказывают, что именно надо было делать, чтобы нормально въехать в Горно-Бадахшанскую автономную область (ГБАО), а затем начинается обсуждение вещей, куда более отвлеченных: — К нам тут Путин скоро едет, — гордо говорит таможенник с таким видом, будто Путин едет именно в ту бочку, в которой таможенник сейчас стоит. — Ну, круто, держитесь тут. — А не знаешь, нас, таджиков, скоро в Таможенный союз примут? — с надеждой спрашивает он. — Да, я слышал, что скоро. Вот приедет к вам, и примут наверняка, — отвечает Илья после небольшой паузы.
Погранец с улыбкой штампует паспорта и передаёт их Илье со словами: «Ну что, теперь твоя очередь». Тот протягиваю ему несколько купюр общей суммой рублей на девятьсот и желает удачи в Таможенном союзе.
III.
Через некоторое время шурпа в желудке взбунтовалась. Это был самый аппетитный баран, которого я пробовала. И он отомстил. Месть настигла нас сразу после границы и продолжалась трое суток. Сначала нас отчаянно рвало. Машина остановилась на обочине, близ поселка Каракуль. На высоте почти пять километров организм начал вести себя крайне непорядочно. Кроме озера Каракуль, которое образовалось после падения метеорита, здесь почти ничего нет. Конечно, я видела Каракуль в основном через просветы в деревянной двери каменного клозета. Но даже за его пределами — только высокогорная прерия, с покосившимися мазанками и единственной облезлой надписью «Home stay». В темноте она напоминает вывеску на въезде в Silent Hill. Завывает ветер, закладывает уши. На километры вперёд — холодная горная пустыня.
В Мургаб, кишлак, который почему-то называется городом, приехали уже под утро. Флешку к тому времени заело, и последние сто километров крутилась песня про молодость (примерный текст: «Молодость, молодость, золотая пора, золотая, золотаааяяяя»). Случайный попутчик Бакир, который пустил нас переночевать у себя дома, работает гидом на Памирском тракте. Жена сутками кошеварит, дети ходят в местную школу. Зашли в каменную избу: комната вся заставлена чемоданами, чашками, рулонами туалетной бумаги и матрасами. Нам постелили на полу, организм продолжал вести себя непорядочно. Первое, что я увидела с утра, — чумазую мордочку. Мордочка просунулась в дверь, огляделась и спряталась обратно. Таких мордочек в доме оказалось пять. Ещё доисторическая бабуля с пергаментной кожей и мама — в легинсах, халате, косынке и балетках «Шанель» поверх шерстяных носков. Единственное, что воспринимала разыгравшаяся кишечная палочка, — кипяток. Кипяток нужно было ждать два часа, и то не всегда удавалось его добыть — электричество в Таджикистане веерное: сначала на пару часов включается в одном кишлаке, потом переходит на другие. Мургаб находится на высоте больше трёх тысяч метров, и без акклиматизации, а к тому же с отравлением, там нелегко. Высокогорье сжимает виски низким давлением и разреженным воздухом. Голова кружится, и из-за этого ощущение какой-то туманности, как будто смотришь на всё через нейтральный светофильтр.
Когда Илья позеленел, я потащила его в аптеку. В аптеке есть только сильные антибиотики, других лекарств не привозят, потому что у местных нет на них денег. В аптеке все перепугались и отправили нас в больницу — на капельницу. Стены инфекционного отделения криво покрашены в бело-синий цвет. Очень громко тикают часы. Ручки у старых облезлых дверей обмотаны бинтом, который постоянно смачивает одна из медсестёр, — так в Мургабе проводят хлорирование, соблюдают санитарные нормы. В комнате, где капельница, есть ещё две кровати, стол со скатертью в цветочек, и печь, на которой греются чайники.
Шли вторые сутки в пустыне. Мы мирно разлагались — уже на холодном полу, в спальниках. Одеяла и кипяток забрали, беззвучно намекая, что нам пора убираться. А может, так только казалось, но в любом случае пора было выбираться оттуда.
Первая вылазка была на местный базар. На базаре обнаружились конфеты «Алёнка», халаты и туалетная бумага «777», напоминающая наждачку. Сам базар выглядит, как заброшенный корабль: ржавые корабельные боксы, много мух, местные продавцы — копия команды «Чёрной жемчужины». Мухи везде: на «Алёнке», на рулонах «777», на лицах. Чтобы выбраться из Мургаба, надо было поесть, но любая еда всё ещё выглядела очень зловеще. На пути к единственному кафе лежала обглоданная баранья голова. Внутри душно, полно местных в тюбетейках, готовят узбекский плов. Нас пригласили за столик двое молодых ребят: один юрист, другой пограничник. Расспрашивают, сочувствуют. Говорим про Москву и про то, как отсюда уехать. В этих краях есть два типа транспорта: китайские фуры и shared taxi, такое же, на котором мы добрались до Мургаба. Решили стопить китайские фуры, и ребята довезли нас до ближайшего поста. — Вот они вам помогут! — кивнули они в сторону пограничника и умотали обратно на дребезжащей «Ладе».
Пограничники дружелюбные, пытаются кормить нас яйцами. Отказываемся и ждём — машин долго нет. Потом на горизонте показывается караван грузовиков с китайскими номерами. Погранцы останавливают каждого и кивают в нашу сторону: водители сплёвывают, мотают головой и уезжают. Один оказался очень наглым и решил проехать без регистрации, то есть без записи у погранцов и небольшой взятки. Его остановили и наставили автомат. — Мы таких отстреливаем. Совсем обнаглели! — то ли в шутку, то ли всерьёз говорит пограничник.
Где-то через час среди вереницы хмурых китайцев попадается один улыбчивый. Он соглашается подбросить до Хорога, и мы закидываем рюкзаки в огромную белую фуру.
Текст и фотографии Марина Бочарова Москва 
Текст Илья Кизиров 