Социологи — о предотвращении атак на учеников и бесполезности охраны

В январе в России произошло сразу два нападения подростков на учеников школ. В Перми школьники с ножами устроили драку, ранив учительницу и четвероклассников, а в Улан-Удэ девятиклассник ворвался в один из классов и напал на учеников с топором. Росгвардия уже пообещала проверить охрану школ по всей в стране, администрация Кирова — ужесточить правила проверки безопасности в учебных заведениях, а Смольный — установить металлодетекторы.

Ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения Европейского университета в Петербурге Кирилл Титаев и профессор департамента социологии НИУ ВШЭ Даниил Александров рассказали «Бумаге», почему повышенный контроль не защитит от подобных происшествий, можно ли предотвратить трагедию и что может спровоцировать атаки.

— Как должна быть устроена служба безопасности в школе, чтобы не происходило подобных инцидентов?

— Никак. Вероятность таких инцидентов почти не связана с организацией безопасности в школах. Потому что, чтобы предотвратить инциденты подобного рода, нам нужно ввести тотальный досмотр. Пронести нож, топор и другие подобные предметы в школу — это в любом случае не проблема. Кроме того, не забывайте, что инциденты происходят не в школах, которые находятся, условно говоря, в пределах Садового кольца. Где можно поставить рамки, обеспечить их реальную работу, внимательного охранника.

— Какая сейчас ситуация с безопасностью?

— По стране — очень по-разному. Мы можем наблюдать школы, выглядящие как бастионы образования, куда очень сложно пройти. Но понимаем, что организовать подобную систему в школе обычного райцентра в небогатом регионе практически нереально. Основное направление защиты — это контроль входящих людей. За счет невозможности, как правило, попасть в здание никак, кроме как через главный вход, и силами охранников либо из ЧОПов (частных охранных предприятий — прим. «Бумаги»), либо из вневедомственной охраны, подчиненной Росгвардии.

Но мы понимаем, что всё это более или менее фантастика. Любой, кто учился в школе, не окруженной двойным кольцом заборов и камер наблюдения, понимает: для того, кто знает здание и хочет пронести что-то запрещенное, в общем, такие меры не станут серьезным препятствием.

— Вы сказали, что подобные инциденты не связаны с обеспечением безопасности, как в таком случае можно их предотвратить?

— Важно понимать, что сейчас мы оказались в ситуации классической «моральной паники», как ее называют социологи. Произошел [второй] инцидент и либо совпал с первым по времени, либо первый его индуцировал — то есть некто, стоявший на грани преступного действия, увидел, как произошло преступление, и сам в итоге его совершил.

Это более или менее неизбежный эффект любых громких преступлений, мы ничего поделать не можем. То есть как только становится публично известно о каком-то преступлении, люди, и так находящиеся на грани совершения чего-то подобного, пойдут на преступление с большей вероятностью, чем если бы не получали информацию о [преступном] событии.

И сейчас есть опасение, что произошедшее может стать основанием для неадекватных демонстративных мер, направленных на якобы укрепление безопасности. Меры, о которых, может быть, стоит вести речь, должны быть связаны с повседневной работой школ.

Но очень важно понимать: до тех пор, пока не доказано, что это некоторое системное явление, а не две совпавших по времени трагедии, мы не можем говорить о росте массового насилия.

Школы — это всегда места повышенного насилия, как бы печально это ни звучало. Потому что тема школьной социализации предполагает травли, изгоев, конфликты; это возраст — и место, создающее для подобного благоприятную среду. И важнее бороться с ежедневным страшным школьным насилием, которое происходит и которое почти никто не видит, а не с разовыми громкими трагедиями.

— Какие показательные меры могут ввести после нападения в Перми и Улан-Удэ?

— Установки рамок, набивших уже всем оскомину, обязательный перевод всех школ на обслуживание сотрудниками полиции — например, оснащение всего и вся видеокамерами. Но всё это неосмысленно, потому что любая такая массовая мера не учитывает вариации в России. Россия — «городская» страна; казалось бы, какая разница между Иркутском и Петербургом? На самом деле даже в пределах одного Петербурга меры безопасности, которые могли бы оказаться полезными для разных школ, принципиально различаются.

Кирилл Титаев

Ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения ЕУ СПб

Даниил Александров

Профессор департамента социологии НИУ ВШЭ

— Эти инциденты могут быть как-то связаны между собой?

— Людям свойственно подражать друг другу в поведении. И не столько просто повторять — бывает, что чей-то поступок служит триггером. У людей есть желание что-то безобразное совершить, но они не знают, что конкретно. Однако у нас нет никаких оснований считать, что эти два происшествия действительно связаны. Суждение о том, что они несомненно связаны, заведомо ложное.

В основе поведения подростка, [совершившего преступление], как мне представляется, лежат сильно ущемленные аффекты, связанные с отсутствием внимания, признанием со стороны общества, гнев на окружение. Но при этом речь идет о тех детях, которым свойственна агрессия.

Есть очень разумная теория, что люди учатся агрессии. Одни исследователи считают, что видеоигры с насилием учат этому, а другие считают, что подростки, наоборот, вымещают в играх агрессию. Но есть много оснований полагать, что подростки такому действительно обучаются, в том числе и через видеоигры. Но не все из них потом используют навыки. И при этом многие читают про Колумбайн. Конечно, и эффект медиа здесь может быть сильным. И понятно, что если сейчас все об инцидентах будут писать, хотя неизвестно, так ли хорошо, что об этом вообще пишут.

— Можно ли как-то предупредить нападение в школе и вычислить школьника, который собирается его совершить?

— Вычислить школьника, который собирается совершить нападение, нельзя. Можно понять, кто из подростков находится в таком состоянии напряжения и депрессии, что способен совершить какие-то тяжкие поступки. Но что он сделает: бросится с топором на других или выпрыгнет в окно — трудно сказать. Нужно стараться помочь таким подросткам, должно быть правильное психологическое консультирование для детей.

Но сразу скажу: важнее начинать такую работу с поиска сверстников, которые могли бы помочь. Потому что сверстники знают, что происходит, лучше, чем родители и учителя. И это знание всегда выясняется после инцидента. Берут у подростка интервью, а он говорит: они, [нападавшие], давно грозили, обещали, мы их боимся. Или: мы знаем, что у него была депрессия, он грозился выброситься в окно — и вот выбросился.

И подростки могут сильно повлиять друг на друга: отговорить, например, от каких-то действий. Часто самоубийство связано с тем, что ребенок ищет какой-то поддержки, а его еще сильнее отталкивают. Либо, наоборот, он договаривается с товарищами что-то сделать [плохое].

Конечно, и родители могут как-то воздействовать. Например, поместить ребенка в школу, где будут сверстники с меньшей агрессией и без рискового поведения. Но я пытался понять, что это за школы, где произошли нападения, и, кажется, самые обычные. Туда не отбирают учеников, там самая разнообразная подростковая среда. При этом школы достаточно большие: из одной из них эвакуировали 500 человек. По нашим данным, чем меньше школа, тем больше все друг про друга знают, тем меньше уровень агрессии.

Когда в школе становится больше учеников, учителя, как правило, теряют человеческую связь с подростками. И всё больше управление настроением детей переходит в среду самих подростков. В больших школах меньше доверия, больше агрессии — возникает отчуждение. Ребенок в подростковом возрасте и так не уверен в своем положении в жизни. Подростковый возраст характеризуется полной неуверенностью в настоящем и будущем, переменчивостью настроения, слабым самоконтролем. Это неуверенность в себе, в окружающих, в отношениях.

Подростки живут в условиях отчуждения, когда не с кем поговорить, учителя не вызывают никакого доверия. И последствия отчуждения может вылиться в абсолютно разные формы.

— То есть подростковая нестабильность и может стать триггером?

— Конечно. У подростка повышенная агрессивность и волатильность поведения, он уже умеет нападать. Подросток сильный, у него есть доступ к оружию. Но при этом самоконтроль существенно ниже, чем у взрослых. У детей он тоже маленький, но взрослые реагируют на это спокойно, посмеиваются. А когда ребенок становится постарше, уже относятся гораздо жестче. То есть в подростковом возрасте агрессия сильно растет в связи с гормональными изменениями, а самоконтроль слабый, это «зашито» в мозгу.

— Что еще может выступить триггером? Жестокое отношение со стороны сверстников, родителей?

— Плохое отношение сверстников и родителей не триггер, это причина. Давление, в котором живет подросток, заставляет его искать самоутверждение в другой сфере. Из-за этого подросток может драться, чтобы получить статус и внимание. Он свою агрессию направляет обычно в социально приемлемые формы. Но спровоцировать резкое поведение может почти что угодно. В этом смысле беспокоиться о триггерах и поводах нужно меньше. И больше — об общей системе помощи подросткам, которые находятся в нервной психологической ситуации. Для этого у родителей, учителей и сверстников должна быть возможность обратиться к психологам за поддержкой. А у нас мало грамотных психологов.

Лучшая безопасность — это профилактика. Все эти охранники — это очень плохой способ: школьник пройдет мимо охранника. В Челябинской области был случай с нападением на охранника, но там выпускники школы пытались прорваться в здание, их не пускали. А старшеклассник пройдет. У него с собой может быть не топор, а ножницы, он с этими ножницами может ринуться на учительницу. Какая разница? Первая нервическая реакция: родители будут требовать более хорошую охрану. Но чем это поможет? В США во многих школах стоят металлоискатели, чтобы дети не проносили ножи в школу, но тем не менее там регулярно одни дети расстреливают других.

Секьюритизация школ абсолютно не помогает — вообще, никакая секьюритизация обычно не помогает. Во-первых, в условиях расслабленной жизни люди теряют бдительность. Мы знаем это на примере проверки в аэропортах и на вокзалах. Везде ставят огромное количество полицейских, но что они проверяют? Ничего. Безопасность усиливается после теракта в метро; первое время все напряжены, а потом всё идет на спад.

Поэтому поддерживать во всех школах уровень безопасности, который помог бы выявить [готовящееся преступление], невозможно на 99,9 %. Обеспечение школ охранниками подобные инциденты не остановит. Но их число можно заметно снизить, если мы будем оказывать подросткам помощь в нужной ситуации. У нас такой высокий уровень подростковой агрессии и заброшенности, что по каким-то триггерам он переходит в новую фазу. И нам важнее и проще заняться работой по снижению этого уровня в целом, а не пытаться отследить триггеры и крайние состояния. Потому что отслеживать сложнее, а сформировать доверие в школе между учителями и школьниками — проще.

В России система образования ориентирована на высокие достижения — типа школы для талантливых детей. А в Финляндии противоположная ориентация. У них школы для отстающих детей — в том смысле, что школа ориентирована на то, чтобы не было отстающих, не было депрессивных, не было заброшенных. При этом Финляндия — северная страна, очень склонна к самоубийствам. И у них нет зашкаливающего числа детских самоубийств, потому что, я думаю, эта система хорошо работает.