«Улицы, мои сестры»

Прохожие Нового Петергофа, смотрящие, как большинство горожан, себе под ноги, с недавних пор стали видеть на асфальте вместо окурков и мусора цитаты из книг. Это культурологическое явление затеяно, как говорит его автор, «с робкой надеждой изменить если не мир, то хотя бы отдельно взятый город»

Марина Ишина, или, как она сама себя называет, Мара — молодая девушка, когда-то приехавшая в Петербург учиться на кафедре органа и клавесина СПБГУ, живет в Петергофе уже несколько лет, преподает в школе старинной музыки Канторум игру на органе, читает лекции о барочном исполнительстве для всех желающих и пишет детскими разноцветными мелками газету под открытым небом, которую назвала по первой строчке любимого стихотворения польского поэта «Улицы, мои сестры». В газете есть разные рубрики. Под каждой надписью — будь то стихотворение, фрагмент статьи, объяснение редкого иностранного слова или даже собственная цитата о жизни — хэштег, чтобы можно было найти газету в интернете и почитать то, что уже успело смыть дождем или засыпать снегом.

Объехать препятствие

Идея издавать газету под открытым небом стукнула Маре в голову, когда она катилась на самокате за хлебом, но не в Петергофе, а в Самаре. Там была куплена и первая пачка мела. А первым стихотворением, которое было опубликовано на асфальте Петергофа, стало «Евангелие от куста жасминового» Александра Кушнера. На 12 строчек ушел ровно один мелок.

Мара родилась в Мурманске, выросла в Самаре, в семье, где было поровну инженеров и гуманитариев, а центром семьи был дедушка, инженер-конструктор. Он много и с чувством рассказывал внучке о природе, учил, что на любой самый неразрешимый вопрос ответ нужно спрашивать у реки, укачивал под стихи русских поэтов, а супом кормил под рассказы Пришвина. Делился дедушка и профессиональными наблюдениями. Например, о том, как создавался фасад дворца на одной из площадей города и пространство перед ним. На вопрос главного архитектора, что лучше сделать — пандус или ступеньки, дедушка (тогда ровесник Мары) с уверенностью сказал: «Конечно, ступеньки, иначе мальчишки будут гонять на велосипедах!» «Вот поэтому и сделаем пандусы, — сказал главный архитектор, — чтобы гоняли, радовались и не знали никаких препятствий».

Именно препятствия к ощущению как радости, так и печали, чувств вообще — то, что пытается обойти или объехать Мара, всеми силами противостоя рамкам и шаблонам социума. И если в детстве это поощрялось и называлось «творчеством ребенка», что бы этот ребенок ни делал (а Мара писала стихи, музицировала и изобретала чертежи полольной машинки, когда ей было лень полоть огород), то в школе это вдруг превратилось в вольнодумство. «Когда я училась в восьмом классе, маму вызвала в школу учительница английского: «Что происходит в душе ребенка, если он пишет такие стихи?“ Злополучное стихотворение называлось «My soul is close to the death» — это было мое обыкновенное настроение в школе».

Мара в своем кабинете в школе КанторумФото: Алексей Лощилов для ТД

Словом, то, как объясняли мир в школе, Маре категорически не нравилось, и она какое-то время надеялась, что ей все это привиделось и, наверное, скоро рассосется. Ведь не могут же, думала Мара, люди быть такими плоскими и скучными, когда у них есть пейзажи Рубенса, токкаты Фробергера, стихи Тарковского…

«Однажды, когда я писала на асфальте, ко мне подошел заметно нетрезвый человек. «Ух, а что это?» — «Стихи Тарковского». — «Ух, а зачем?» — «Чтобы люди читали». — «И вы думаете, это подействует?!» — «Уверена!» — «Да не может быть, нафиг им надо! Или вы думаете, что подействует?» Несколько минут он повторял эти вопросы, не сводя глаз с надписи, и стоял над ней еще какое-то время, после того как я ушла».

Барочный фитнес и дресс-код

Когда Мара поняла, что «не рассасывается», пришлось сбежать из школы в музыкальное училище на теоретическое отделение.

Территория музыки, где, казалось, дышится легче, а люди вокруг понимают тебя лучше в силу развитой душевной организации, на поверку оказалась не такой простой. Несмотря на постоянный доступ к прекрасному, выяснилось, что теоретики, при всем уважении, почти поголовно считают, что нужно служить высокому искусству музыки — и при этом страдать и мучиться, иначе какое же это служение. Исполнительство же очень отдавало спортом, и от неуместного, но присутствующего на каждом шагу «быстрее, выше, сильнее», Мару быстро начало потряхивать. Но тут случился поворот. Девушка пошла на факультатив органа и увлеклась не на шутку как инструментом, так и музыкой эпохи барокко. Барокко — тот оазис, где открывались невероятные глубины и просторы для выражения чувств и мыслей. Другое дело, что чувства эти не кричащие, «не плакатные». Видимо, поэтому на концертах барочной музыки мало людей — люди привыкли, что на концертах (даже классических) должна быть «движуха».

Мара выступает с концертами-лекциями, часто под открытым небом, на которые приходят в среднем человек 10. Ради этих десятерых, а то и трех-четырех, таскает за собой клавесин, взятый у коллег в безвозмездное пользование. У барочников тайное братство, они часто дают друг другу инструменты просто так, без аренды. Клавесин весит от 50 до 80 килограммов, другой вариант — взять для концерта спинет или клавикорд, его вес вдвое меньше, но все равно нужно загружать-разгружать инструмент, платить грузчикам, или, если концерт бесплатный и на грузчиков денег нет, звать друзей и, засучив рукава, тащить инструмент своими силами. Иной раз клавесин застревает во входных дверях, и вытаскивать помогают первые пришедшие на концерт зрители.

Мара играет на клавикорде перед концертом.Фото: Алексей Лощилов для ТД

«С этими концертами постоянно возникают курьезные ситуации, когда ветер уносит страницы, а ассистент в панике бегает по близлежащим окрестностям за белыми листочками, стараясь вернуть все на место и успеть вовремя перевернуть страницу. А иной раз, когда играешь под открытым небом, на пронизывающем ветру, слушатели сочувственно протягивают тебе свои шарфы и кофты. А в старых кирхах холодно даже летом, поэтому там мой концертный костюм — шапка и куртка, а вовсе не барочное платье и парик».

Гуру акционизма

«Дописываю. Подъезжает мужчина на велосипеде: «Так ведь будет дождь! Завтра обещали!» — «Ну и что же, — говорю, — до завтра кто-нибудь успеет прочесть. А потом оно утечет в залив. И это не страшно: мы используем только экологически чистые материалы!» Он поехал дальше. А потом вернулся. «А вы из тех, кого недавно запретили?» (он не смог вспомнить, кого именно, сказал, «типа Свидетелей Иеговы»). Потом он долго говорил о том, что в последнее время стали много запрещать, вместо того чтобы решать реальные проблемы. Приводил примеры, рассуждал. Еще спросил: «А вы не феминистка?» Я сказала: с точки зрения идей — конечно, да, мне это близко, но ни к каким общественным движениям не принадлежу. И пишу только то, что подсказывает мне жизненный опыт, наблюдения и собственная совесть. По-моему, он точно подумал, что я гуру оппозиционного акционизма».

Я буду ждать вас

Когда умер дедушка Мары, она впервые столкнулась с настоящим одиночеством. Одиночеством в своей потере. «Ты испытываешь чувства, а тебе запрещают их выражать, говоря «время лечит», или «надо быть благодарным и уметь отпускать», или «все проходит, и это тоже пройдет». А то и чего хуже: с выражением заученного смирения трактуют уход близкого человека в религиозном аспекте. И здесь начинаются опять нелепые условности: «Если ты хорошо кушал кашу, то ты попадешь в рай и встретишься со своим близким, если он, конечно, тоже хорошо кушал кашу, а так — не факт»», — вспоминает Мара и добавляет: «»В одной из публикаций я написала про это всего одну фразу, с которой несколько лет ходила внутри и вслушивалась, нащупывая эти слова про то, что происходит с человеком дальше: «Я считаю, что человек после смерти превращается в цвет, тембр, пространство, сочувствие и вдохновение»».

Слушатели подарили Маре после концерта цветыФото: Алексей Лощилов для ТД

После этой потери девушка знает, что любой конфликт — личности и общества, или свой внутренний, переживается легче, если есть ресурсы для поддержки. «Газета под открытым небом — как раз такой ресурс, и даже в большей степени, чем мало кому нужное пустое просветительство». Поддержка нужна не в виде подружек, которые скажут: «Не парься», а в виде строчек Рейна: «Я буду ждать вас, сколько надо ждать». Это ведь не любовная лирика. «Это про нас, про нашу разобщенность. И я понимаю, что эти строки могут кого-то спасти, если он переживает острую внутреннюю ситуацию».

Фото: из личного архива

Что такое любовь

«»Девушка, а что вы пишете?» — «Стихи». — «О, это ваши?» Я не оборачиваюсь, но по интонации понимаю, что со мной пытаются флиртовать. Спросил еще что-то неразборчиво. «Что, простите?» — я подняла голову. Увидев мое лицо, он воскликнул: «Нет!» и быстро ретировался».

Мара иногда бывает в Европе и, когда оказывается в Мюнхене, ходит в Старую Пинакотеку с друзьями и знакомыми. Однажды пошли смотреть французскую живопись, и неожиданно компания стала рассуждать о ней с точки зрения фрейдизма. Мара, которой эта концепция не близка, особенно в аспекте определения «любви», потихоньку откололась и пошла в зал Рубенса, к своему любимому портрету «С женой Изабеллой».

«»Несчастная любовь» — это ведь не про то, что «тебе нравится мальчик, а ты ему нет». А ситуация, когда тебе нравится мальчик, а тебе тут же говорят: вот, вам, дескать, надо «определяться» — имея в виду встраивание своего чувства в некую социально принятую модель отношений. А вы сидите вместе за партой, говорите о музыке, прочитанных книгах… И ваше с ним будущее, которое ты представляешь, вообще не похоже на среднестатистическое представление о семье, интимной жизни. И когда пытаешься об этом говорить, встречаешь непонимание и, более того, огромную тревогу за тебя. А эта любовь ничем не уступает семье с детьми, домами, няньками и собаками. Рубенс, кажется, это понимал. Всякий раз, когда смотрю на эту картину — понимаю: их взгляды и руки — вот, что такое любовь для меня. А не «определяйтесь»».

МараФото: Алексей Лощилов для ТД

И на случай, если вдруг кто-то чувствует так же, Мара пишет на асфальте о том, что у Рубенса есть эта картина, а не только «пышнотелые обнаженные женщины», с которыми прочно ассоциируется знаменитый фламандец.

«В процессе работы над надписью (про Лоррена), спрашивают: «А зачем ты это пишешь?» Поднимаю голову — девочка лет десяти, рядом с ней младшая сестра, обе на самокатах. Видимо, приняли меня за старшеклассницу. «Чтобы люди знали, кто такой Лоррен», — говорю. Постояли еще чуть, пожирая глазами текст. «Клево», — резюмировала старшая».

По улицам с учебником

С наступлением холодов газету приходится публиковать все реже. Но на будущий год у Мары зреет наполеоновский план, в пику министерству образования. Недавно министр заявила, что изучать два иностранных языка в школе — излишне, и что учебники нужно освобождать от иностранных заимствований. Мара вдохновилась: «Это значит, что пора реализовывать номинальные рубрики газеты #ликбез_иняз и #не_по_русски. У государства нет денег преподавать языки в школах? Значит, будем изучать их на асфальте! Пока не знаю, как — лично у меня они не на том уровне, чтобы преподавать. Но это в любом случае дело следующего года, есть время подумать. И купить учебник, в конце концов. Ходить по улицам с учебником!»

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

города подростки психология творчество