Оригинал материала
Белорусский вокзал
Однажды в меня влюбилась красивая женщина.
С первого взгляда.
А я ее обманул.
Дело было в 1989 году примерно. Нет, не примерно, а точно! Потому что в 1988 году в магазинах еще все было. Ну не все, а многое. Сыр был по крайней мере. Даже в скромном ассортименте. «Пошехонский», «Российский», даже иногда «Советский» (наш тогдашний пармезан). А в 1989 году вдруг все исчезло.
Она торговала в молочном магазине. Была такая «стекляшка» (то ли магазинчик, то ли павильончик) на задах дома номер 64 по улице Горького. Последний дом перед Тверской заставой, то есть площадью Белорусского вокзала. Сейчас номер у этого дома другой, потому что улицу Горького не только переименовали, но и разделили на две части, а сзади давно нет никакой «стекляшки», а стоят новые дома.
В этот магазинчик я почему-то зашел за сыром. Сыра, конечно, не было. Был творог в белых пластиковых колбасках, по 55 копеек, и еще кефир-молоко. Я стоял и рассматривал прилавок и то, что за прилавком, хотя там не было ничего, кроме стеклянной таблички с изречением Сервантеса про вежливость. Тогда это висело во многих торговых точках. Я не уходил, потому что нутром чуял — сыр есть. Есть здесь сыр! Я просто ждал, пока все уйдут и я останусь с продавщицей наедине.
Она была красивая, чуть полноватая натуральная блондинка, в тонких золотых очках с минусовыми стеклами. На руках много золотых колец: на правой одно ажурное, другое с лиловым камешком, третье как бы мужское, с плоской печаткой, а на левой руке с красным камешком и тонкое с бриллиантиком рядом с толстым обручальным — но, граждане, на левой руке. Ей было не больше сорока пяти, а мне — тридцать восемь.
Вот, запихнув свои покупки в кошелки, ушла последняя тетка, я прошелся по пустому павильону, покосился в широкое окно на зеленые башенки и петушки Белорусского вокзала, потом подошел к прилавку и, заглянув в глаза продавщицы, спросил вполголоса:
— Сыр есть?
— Приезжий, что ли? — почему-то спросила она в ответ.
— Ну! — сказал я. — У нас там, — и я повел плечом в сторону вокзала, — сыр уж забыли, как он вообще на вкус.
— В Белоруссии-то? — усомнилась она.
— Все в Москву гонят, — сказал я.
— Жизнь! — вздохнула она. — А как у тебя вообще-то жизнь?
— В смысле? — не понял я.
— Ну так, — вдруг засмущалась она. — Я просто так спросила. Не хочешь, не говори. Женатый?
— Как видишь, — я громко вздохнул и показал кольцо на правой руке. — Разная жизнь, сама понимаешь… — я тоже перешел на «ты».
— Это бывает! Это у всех так! — засмеялась она и полушепотом спросила: — «Российский» будешь?
— А то! — сказал я.
— Сколько возьмешь? Могу восемьсот грамм, не больше.
— Давай! — обрадовался я.
Она взвесила мне сыр, завернула в серую с древесными прожилками бумагу, положила на прилавок и спросила:
— Надолго приехал, приезжий?
— А что? — сказал я, кладя на пластмассовую тарелку два рубля тридцать копеек, без сдачи.
— Ну что, что… — сказала она, смущенно улыбаясь. — А вот, например, что ты сегодня вечером делаешь?
Я положил сыр в портфель и горестно ответил:
— Поезд у меня в семь пятнадцать… В Гродно.
— Ну и езжай, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Езжай, угощай жену московским сыром!
— Обиделась? — спросил я. — Возьми назад!
Я решительно вытащил из портфеля брусок сыра и бросил его на прилавок.
— Раз так, не надо! — сказал я. — Деньги отдать не забудь!
— Ну что ты, что ты, что ты! — она выскочила из-за прилавка, силком раскрыла мне портфель и запихнула туда сыр. — А ты еще приедешь?
— Конечно, — сказал я. — Я ж в Москву в командировки езжу, раз в полгода, а то и чаще.
«Зайдешь?» — спросила она, улыбнувшись.
«Конечно! — сказал я. — Обязательно!»
Лет пять я старался не ходить мимо этого места. Но потом все-таки решил зайти к ней. Там был забор, за забором стройка, и все.