Оригинал материала
Пристрастный летописец
О впервые изданных книгах Василия Шульгина «1919» и «1921»
В издательстве «Кучково поле» вышли сразу две книги консервативного политика и деятеля Белого движения Василия Шульгина — спустя почти сто лет после того, как они были написаны. Историк Сергей Сергеев рассказывает о судьбе рукописей и их авторе, в котором уживались убежденный антисемит и ярый защитник Менделя Бейлиса, русский националист и не чуждый русофобии интеллектуал.Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) прожил удивительную жизнь — даже по меркам фантастического русского XX века — и был человеком, безусловно, «штучным». «Художник, патриот, герой и лирик... От Дон Жуана и от Дон Кихота / В нем что-то есть», — так охарактеризовал Шульгина в сонете, ему посвященном, Игорь Северянин.
Уроженец Киева, первоклассный публицист, редактор влиятельной газеты «Киевлянин». Видный правый политик, «последний рыцарь монархии», депутат Государственной думы II–IV созывов от Волынской губернии, один из самых ярких ораторов в парламенте. Член Совета Всероссийского национального союза — партии русских националистов, политической опоры П. А. Столыпина. Идейный антисемит, неожиданно выступивший во время знаменитого дела Менделя Бейлиса о ритуальном убийстве в защиту обвиняемого и за это приговоренный к трехмесячному тюремному заключению. (Через много десятилетий Шульгину придет благодарственное письмо от потомков Бейлиса.)
Доброволец Первой мировой, тяжело раненный в 1915 г. в атаке под Перемышлем. Один из лидеров думского оппозиционного Прогрессивного блока. 2 (15) марта 1917 г. вместе с А. И. Гучковым принял отречение последнего российского самодержца, полагая, что это отречение спасет монархию.
Активный организатор Белого движения на юге России, потерявший в Гражданской войне двух сыновей и двух братьев. С ноября 1920 г. в эмиграции — Турция, Болгария, Чехословакия, Германия, Франция, Югославия. Занимался политической журналистикой, писал воспоминания. В 1925–1926 гг., надеясь, что один из сыновей — пропавший без вести — жив, совершил в его поисках тайное путешествие в СССР с помощью якобы подпольной монархической организации «Трест». На самом же деле за «Трестом» стояли советские спецслужбы, использовавшие эту поездку в своих интересах. Когда ее подноготная вскрылась, скомпрометированный Шульгин отошел от участия в эмигрантской политической жизни.
В конце 1944 г., после прихода советских войск в Югославию, Василий Витальевич был арестован и депортирован в Москву. В 1947 г. приговорен к 25 годам тюремного заключения за антисоветскую деятельность. В 1956 г. освобожден по амнистии. В качестве гостя присутствовал на XXII съезде КПСС. В 1961 г. опубликовал «Письма русским эмигрантам», где признал исторические заслуги советской власти перед Россией.
Фотография из следственного дела Василия Шульгина. Москва, январь 1945 годаСыграл самого себя в пропагандистском фильме Ф. Эрмлера «Перед судом истории» (1965). Интервью с Шульгиным вошло также в телесериал С. Колосова «Операция „Трест”» (1967). Жил с женой сначала в домах престарелых, затем получил отдельную квартиру во Владимире, ставшую местом паломничества вольномыслящих интеллигентов (среди прочих — Солженицына, Ростроповича, Глазунова). Умер, достигнув поистине мафусаиловых лет, на 99-м году жизни.
Шульгин написал много (его перу принадлежит даже исторический роман в духе Вальтера Скотта «Приключения князя Воронецкого»), но, конечно, самая ценная часть его литературного наследия — мемуары. Такой строгий и компетентный ценитель как Д. П. Святополк-Мирский, блестящий литературовед и боевой офицер деникинской армии, считал, что шульгинский «1920 год» — «самые интересные воспоминания о Гражданской войне со стороны белых».
В 1920-е мемуары Василия Витальевича жадно читали не только в России Зарубежной, но и в России Советской: «1920 год» тут же переиздали в Московском отделении Государственного издательства, «Дни» — в ленинградском «Прибое». Победители оценили правдивое изображение побежденным краха Белого дела, в первом случае, и царской России — во втором. Со временем, однако, книги Шульгина угодили под запрет. По крайней мере, для массового читателя (автор этих строк, будучи студентом истфака, смог впервые прочесть «Дни» — даже в 1988 г.! — только в спецхране «Исторички»).
Член Четвертой Государственной Думы Василий Шульгин. 1910-е годыУже после смерти Василия Витальевича, в 1979 г., вышли написанные при участии сокамерника по Владимирскому централу и искромсанные брежневской цензурой записки депутата Государственной Думы «Годы», сразу же ставшие раритетом.
С 1989 г. Шульгина стали активно переиздавать — «Дни», «1920 год», полный текст «Годов», публицистические книги: «Три столицы» (о том самом путешествии в СССР), «Что нам в них не нравится?» (размышления о еврейском вопросе). Не так давно А. В. Репников собрал под одну обложку и общий заголовок — «Россия, Украина, Европа» — его политические тексты 1907–1939 гг. О. В. Будницкий впервые опубликовал замечательно интересную переписку В. В. Шульгина и В. А. Маклакова. Так что Василия Витальевича сегодня трудно назвать забытым автором. Но наследие его продолжает преподносить нам новые приятные сюрпризы.
О существовании «приквела» и «сиквела» к «1920 году» — «1919» и «1921» «годов» — специалисты знали давно (рукописные материалы хранились в Государственном архиве Российской Федерации — ГАРФ). Фрагменты оттуда когда-то публиковались самим автором в изданиях Русского зарубежья, а в наше время — историками Белого движения в малотиражных научных сборниках. Кое-что пробивалось в российскую периодику. Например, одну из глав «1919 года», подготовленную А. И. Ушаковым, — о красном терроре в Киеве — напечатало в декабре 2000 г. приложение к «Независимой газете», «Хранить вечно», которое тогда редактировал мой покойный друг, замечательный историк Сергей Викторович Константинов. Обе книги, думаю, давно бы уже вышли в свет, если бы не одна их печальная особенность: они не были подготовлены Шульгиным к печати как целое, а рукописи хаотически расползлись по разным фондам ГАРФ. Нужен был человек, который бы взялся за нелегкий труд не просто публикатора, но и составителя, редактора, комментатора.
И вот такой человек нашелся — молодой талантливый петербургский историк Антон Чемакин, превосходно выполнивший эту задачу. Нашлось и издательство — «Кучково поле», выпустившее в свет три тома «нового» Шульгина (объемный «1919 год» вышел в двух томах) на отличном полиграфическом уровне, с вклейками редких архивных фотографий. Книги эти приятно взять в руки.
В отличие от «1920 года», и в «приквеле», и в «сиквеле» у Шульгина есть соавторы. В «1919 году» это его вторая супруга Мария Дмитриевна и соратники по подпольной белогвардейской организации «Азбука» — И. П. Нилов и К. Ю. Рапопорт. В «1921 году» — та же Мария Дмитриевна и близкий друг В. А. Лазаревский. В самом тексте, содержании и выходных данных издания «Кучково поле» все они указаны, но на обложку (надо полагать, по коммерческим соображениям) вынесена фамилия только «самого».
В «1919 году» Шульгин пишет об Одессе «при французах» и о Киеве «при добровольцах», Нилов — об Одессе «под большевиками», Рапопорт — о Киеве «под большевиками», М. Д. Шульгина — об отступлении белых из Киева в Крым. В «1921 году» Василий Витальевич рассказывает о белой эмиграции в Константинополе — эти красочные зарисовки интересно сравнить с пятым, шестым и восьмым «снами» булгаковского «Бега», дело там происходит в том же месте и в то же время. Мария Дмитриевна и Лазаревский описывают неудачную авантюрную попытку группы эмигрантов во главе с Шульгиным проникнуть в большевистскую Россию через уже потерянный белыми Крым.
Василий Витальевич с женой Марией ДмитриевнойКниги и замышлялись как совместный проект, что должно было придать им большую многосторонность взгляда. И эта многосторонность — безусловное и важное достоинство с содержательной точки зрения. Но с точки зрения чисто литературной она же делает «приквел» и «сиквел» более рыхлыми и, главное, заволакивает и приглушает неповторимую шульгинскую субъективность, которая и составляет притягательное своеобразие сочинений «последнего рыцаря монархии». Впрочем, соавторы явно пытались подстроиться под его стиль.
В обеих книгах — масса уникальной информации из первых рук о Гражданской войне на юге (тогда еще) России: красные, белые, петлюровцы, французы, евреи, ЧК, контрразведка... На мой вкус, лучшее в трех томах — первая глава «1919 года» «Интервенция (Одесса при французах)». Это, разумеется, совсем иная Одесса 19-го, чем в широко известном, почти одноименном фильме Г. Полоки, и даже иная, чем в бунинских «Окаянных днях».
По атмосфере этот текст скорее вызывает ассоциации опять-таки с Булгаковым, но уже с «Белой гвардией». И там и тут город на грани взятия петлюровцами. И там и тут отчаянные попытки сопротивления — кстати, один из сыновей Шульгина погиб именно при той самой обороне Киева, сражаясь рядом с выжившим ровесником и однокашником по гимназии Николкой Булгаковым. Разница в том, что в Одессе «турбины» (временно) победили. Мастерски, художественно выписан белый диктатор Одессы генерал А. Н. Гришин-Алмазов, сочетающий в себе взрывной темперамент и железную волю, автор им откровенно любуется и горько жалеет, что таких вождей у белых слишком мало.
1/3
2/3 
3/3 
Но Шульгин не только увлекательно описывает те или иные события, он обильно рефлексирует: в первую очередь на самую больную для него тему — о причинах провала Белого дела. Разумеется, присутствует в этих размышлениях и еврейский вопрос — для Василия Витальевича несомненно, что Ленину «никогда не удалось бы создать знаменитую партию коммунистов, если бы он с самого начала не окружил себя евреями».
Другие смертельные враги редактора «Киевлянина», на первой полосе которого красовался девиз «Этот край русский, русский, русский!», — самостийники-украинцы, главная цель которых «во что бы то ни стало провести в жизнь свой чудовищный обман, будто бы 35 миллионов, населяющих юг России, — не русские». (Шульгин на протяжении многих страниц все пытается понять, как так получилось, что белые не смогли привлечь на свою сторону «хохлов».)
Но все же главный корень поражения он видит не во внешних силах, а внутри самого Белого движения — в слабости волевого начала у большинства его участников: «...для того дела, к которому нас приставила Судьба, у нас попросту было недостаточно психической выносливости, той драгоценной эссенции, которую иные называют волей, другие душевной силой, третьи еще какими-то психометрическими именами. Словом, чего-то не хватало у всех вообще, а у меня в особенности».
Такая самокритичность для политика — вещь крайне редкая и ценная. Недаром тот же Святополк-Мирский считал главным достоинством Шульгина как мемуариста предельную искренность.
Но Василий Витальевич идет в своем анализе еще глубже и находит предпосылки гибели «исторической России» в самом устройстве русского общества, неспособного к самоорганизации в периоды государственных кризисов: «Русские исторические сословия: дворянство, духовенство, купечество, крестьянство — не были хорошо организованы... Все были в разброде, все во взаимном недоброжелательстве, во взаимном недоверии и с ярко выраженной тенденцией — „выругаться, а потом в подворотню”... Представим себе атомы, не обладающие атомной сцепкой, таким атомам невозможно соединиться в ком — в единое тело. Каждый атом лежит отдельно сам по себе. Если они случайно собьются в кучу, то малейший толчок разбивает их опять во все стороны, как пыль... Таковы были русские, кроме казаков, когда началась революция».
Шульгин только не объясняет причин такого положения дел. А он ведь, прежде всего, порожден особенностями восхваляемой Василием Витальевичем российской монархии, столетиями давившей любые проявления общественной самостоятельности. Впрочем, диагноз этот актуален и сегодня...
Говоря о торжестве в России «чудовища Равенства», пламенный русский националист Шульгин находит предельно жесткие слова для описания той роли, которую в этом торжестве сыграл его народ: «Русские, как все дикари, равно жадные до водки и до крайних учений, заползали перед чудовищем на брюхе, предоставив в распоряжение Равенства все ресурсы своего естества, по виду вечно стремящегося к свободе, а по существу неизбежно жаждущего рабства...» Форменная русофобия по нынешним временам...
Долгожданный выход «1919» и «1921» «годов» не открывает нам какого-то нового, неожиданного, неизвестного Шульгина. Он здесь тот же, что и в других его книгах, — наблюдательный и откровенный, иногда болтливый, умный и тонкий, иногда легковесный, но всегда занимательный. Свои мемуарные труды Шульгин считал «своеобразной летописью русской земли». И вот теперь нам наконец-то доступны все части этой монументальной летописи, охватывающие историю «великих потрясений» России — от 1905 до 1921 года. Летописи глубоко субъективной, написанной с гневом и пристрастием.
Но беспристрастные летописцы — существа мифические (сам Тацит не выдерживает своего же принципа), зато, как справедливо предполагал эталон пристрастности Бунин, «наша „пристрастность” будет очень дорога для будущего историка».