Оригинал материала
«Горжусь, что я — позор Дагестана!»
«Экзистенциальная треска». Картонную рыбу гордо несет экстравагантная дама с обритой головой в кепке. Это журналист Светлана Анохина сразу после несостоявшейся Монстрации в Махачкале (шествие не согласовали, плакаты развернуть не дали, пятерых задержали, троим выписали штраф).
Автор: из личного архива Светланы Анохиной Светина кепка, тюбетейка или — чаще — красная шапка всегда мелькает там, где происходит что-то значимое. И за это ее в Дагестане любят и ненавидят. Дают госпремию за то, что придумала упаковать историю республики в формат семейного альбома — в книгах из серии «Был такой город». И проклинают за резонансные статьи — о женском обрезании, убийствах чести и домашнем насилии. Из двух определений — «гордость Дагестана» и «позор Дагестана» — Светлане Анохиной второе нравится больше. Потому что в нем меньше фальши. С коллегой из Махачкалы журналист ТВ2 Лариса Муравьева познакомилась во время пресс-тура «Empowering Women» («За права женщин») и поговорила о женском пространстве Кавказа и об историях, после которых уже нельзя жить по-прежнему.
- Для тех, кто в Дагестане не был, можешь сделать небольшое «интро»: Дагестан — это?..
- Совершенно сумасшедшая республика! Граничит с Грузией, Азербайджаном, Чечней и Калмыкией. У нас коренных народностей, этносов — порядка 40 с лишним. И каждый со своими запросами — внутренними, национальными и территориальными. Идет постоянное бурление, и я не представляю себе единого лидера-диктатора, который бы подмял под себя всех. Как в соседней Чечне. Обязательно кто-то взбунтуется, хотя бы потому, что он «не моей нации». Сделать из нас общий этнос может только война. Когда на нас прут, мы объединяемся и забываем, что позавчера дрались, выясняя, чья национальность круче. Мы чувствуем себя дагестанцами.
Если сравнивать с остальной Россией — а у нас так и говорят «уехал в Россию», как о другой стране — то мы, конечно, слишком экспрессивные. Когда на улицах Москвы я 25 раз за 30 минут извиняюсь, потому что кого-то задела, жестикулируя, я понимаю, что я — совершенный даг.
И когда мы говорим, что гостеприимные — это ничуть не вранье. Это поза. И часть ментальности. Если брать горный Дагестан, то в 19-м, даже в начале 20 века, когда ты принимал человека в гости, он становился твоим кунаком. А кунак — это значит, что ты в безопасности на территории его села. То есть это такие связи, которые позволяли человеку жить в безопасности. Он может рассчитывать на этого человека. По внутренним культурным установкам — даже если все село против твоего гостя, даже если он совершенно не прав, ты должен встать на его защиту. И поэтому, когда у нас начинаются какие-то разборки относительно того, кто приехал, кто в чем ходит и как он нарушает нашу прекрасную дагестанскую нравственность, единственный аргумент — «это мой гость!». Все, я за него буду вписываться.
Автор: из личного архива Светланы Анохиной, 2003 год Мы не очень умеем смеяться. Очень плохо умеем играть. У нас мужчины и женщины взрослеют рано, им играть не положено. Поэтому когда я встречаю желание взрослых мужчин играть в игру, мне очень приятно.
Такое было в 2004 году — я обнаружила Каратинских индейцев. Карата — это высокогорное селение Аквахского района, и там где-то в 70-х годах группка пацанов-ровесников затеяла игру в индейцев. Потом они выросли, разъехались, опять встретились, и вдруг игра продолжилась. Они стали приезжать туда каждое лето — причем уже с семьями, с детьми, с внуками, с друзьями — со всех краев России, кто может и из-за рубежа. Они съезжаются туда в первое воскресенье августа и организуют огромный индейский слет. Причем у них ужасно прикольные клички — например, «Дорожный волк» — это инспектор ГАИ...
Я к ним приехала. Это была моя первая самостоятельная вылазка в горы. Пять часов на маршрутке — доехала до этого села, не зная никого, не имя никаких контактов, умудрилась там сразу найти индейцев... Они мне устроили обряд посвящения, кидали в меня топорик — учитывая количество огненной воды, выпитой мною как посвящаемой и ими как посвятителями, я вполне ожидала, что этот топорик полетит мне прямо в лоб. Стояла в ужасе у сосны, но дать задний не могла: махачкалинское воспитание — «даги задний не дают». Ну, и выстояла — мне дали прозвище «Отважное перо». Эта поездка стала для меня, горожанки, началом радостного вторжения в сельскую культуру и этнографию.
- В Дагестане сильны традиции?
- О них очень много говорят, но совершенно их не знают. Например, у нас есть даргинское село в Дахадаевском районе. Там есть безумный обычай. Вот если погуглишь на ютубе «даргинская свадьба», увидишь, как мужчины кидают друг в друга салатом, начинают борьбу и падают, это все очень нелепо смотрится в зале для торжеств. Я полезла к этнографам — они рассказали мне, что людям важно маркировать себя. Что негативный маркер лучше, чем никакой. «Мы такие, мы из этого села, у нас так».
Но вообще, это уходит глубоко в языческие времена — так себя сельчане вели, чтобы духи, которые пристально за ними наблюдают и намереваются им навредить, отвлеклись на этот беспредел и оставили в покое молодых. Сейчас весь Дагестан обрушивается на этих даргинцев, их стыдят, а для них это важно.
Также был забавный случай, когда к Геннадию Мовчану — историку, написавшему книгу «Старый аварский дом», где он любовно разбирает устройство этого дома — пришел высокопоставленный человек. И говорит: вот тут переправь. Там было описано, что туалет — ретирадное место — был установлен в доме. Но система проветривания была сделана так, что это никому не мешало. И то, что было огромным шагом вперед в архитектурной мысли, этот чиновник воспринимал как признак дикости. Просил «вынести» в тексте туалет на улицу. Попытка рихтовки, ложный стыд за какие-то вещи – это настолько возмутительная штука...
"Ненависть не живет в этом доме" - А запрос на «ретроградные практики» в обществе есть? Невест похищать перестали?
- Традиция похищения, которая в советское время практически прекратилась, потому что с ней сильно боролись как с пережитком прошлого, опять была вытащена на свет. Хотя сейчас этого меньше. Недавно общалась с молодым человеком хипстерского вида — клевый, с богатой русской речью. В разговоре со мной он говорит: «Раньше-то все было хорошо, а сейчас все плохо, потому что утеряна нравственность и духовность». «А в чем утеря духовности?». Оказывается, в следующем: раньше ты, бывало, похитишь девушку, вступишь с ней в связь, и все — она к тебе приклеена. Потому что деваться ей некуда. А сейчас мода пошла нехорошая — родители принимают ее назад. Опозоренную. И это нехорошо. Если бы мне сказали, что такие разговоры ведутся и я не слышала бы их собственными ушами, то я бы не поверила. Я думала, что знаю Дагестан...
- Когда узнала о женском обрезании? Тема, которая выстрелила в российское медиапространство с твоей, в том числе, помощью...
- Узнала в 1982 году — работала с девочкой, которая как-то в разговоре со мной сказала, что ей и ее сверстницам сделали обрезание овечьими ножницами. Завела ее бабка в сарайчик и быстренько чикнула. Я спросила — что чикнула? Она объяснила. Обрезалась — мы тогда такими словами не говорили — головка клитора. Тогда я ахнула, охнула и пошла жить дальше. А потом, когда вернулась в Махачкалу из Львова, где какое-то время жила, эта тема поднялась снова.
Ко мне пришла девочка. Принесла в газету какую-то свою статью. Зачем она стала со мной говорить, я не знаю. Рассказала грустную историю о попытке найти свет и смысл в религии и то, что эта попытка разбилась после того, как муж захотел сделать их 8-месячной дочке обрезание. Тогда она от него ушла... Я ее пытать дальше не стала, и мы с ней распрощались. Это было в 2002 году.
А потом в 2008 году мне попались скрины из газеты «Ас-салам» — это одна из самых авторитетных наших газет. Думдовская: ДУМД — духовное управление мусульман Дагестана. Это сильнейшая организация с влиянием примерно как РПЦ, но в масштабе нашей республики. И там было прямым текстом сказано, что обрезание женщинам очень полезно. Маленьким девочкам надо его делать. А позже я увидела скрины другой газеты «Нур-ул Ислам» — с 2013 года — не самой газеты, а с официальной странички в ФБ и ВК. Там было описано, как отрезать, зачем отрезать.
А потом была статья, которую я написала за одну ночь. Готовила я ее два года, и не одна, нас было трое — моя коллега Зейнаб и еще одна барышня, которая не хотела, чтоб ее имя упоминалась. Но она сделала огромную работу — передала мне диктофонные записи с обрезанными женщинами. Сбросила фото инструментов из определенного села — ножичек перочинный и щепочка, которая подкладывается снизу.
И мы совершенно не знали, что в это же время «Правовая инициатива» готовит свой доклад — наша статья вышла 1 августа 2016 года, а доклад вышел 15-го. И со стороны это смотрелось как массированная атака. Атака по нашей нравственности.
Ну, и после этой статьи начался кипиш жуткий, потому что с одной стороны люди кричали: «У нас такого нет, вы все врете!». И тут же они говорили: «И правильно делаем!». Но оказалось, что огромному количеству дагов просто не известно о том, что это существует.
Автор: из личного архива Светланы Анохиной С коллегой Владимиром Севриновским - А каков масштаб проблемы?
- Вообще, это локальные вещи — чисто этнические с привязкой к топографии. Делались в определенных селах. Знаем села, где такая практика была, потом прекратилась. Но учитывая, что это пропагандируется через религиозную газету, какие выводы можно сделать журналисту? Сокращается или увеличивается?
Для меня и пяти девочек ежегодно, если это не единичный случай, это огромный ужас. Одна из моих собеседниц, я ее записывала для BBC, говорила, что с ней это сделали тайком от мамы. Это практика чисто женская. И женщинами поддерживается. Представляешь, в маленьком селе подать в суд на человека, который сделал то, что по меркам села считается правильным и нужным? Это нужно быть готовым к тому, что ты станешь изгоем. Пойти против села — это серьезная вещь. В Дагестане, который очень завязан на семейных, родовых связях и связях с односельчанами.
- Женщина в Дагестане — самостоятельная единица?
- И да, и нет. Они у нас сейчас ездят зарабатывать. Раньше «отходничество» было преимущественно мужским делом. Женщина сидела в селе, кашу варила. А муж шел в отходники, зарабатывал, уезжал. После 90-х все сломалось — многие мужчины уехали в Россию и не вернулись никогда. Завели себе русские семьи. В некоторых случаях перестали высылать деньги на ребенка.
У нас была Айшат Магомедова — великая женщина, ее номинировали на Нобелевскую премию мира. У нее была благотворительная больница для женщин. Я с ней делала интервью за пару месяцев до ее смерти. И она говорила, что они ездят по горам. Оказывают юридическую и медицинскую помощь женщинам. Ты не поверишь, говорила она, в горах женщины обращаются к нашим юристам преимущественно с темой об алиментах.
Муж ушел зарабатывать — не развелся. И забыл о своей семье. Причем в городе не так сильны эти отношения, нет общинного сознания, которое на тебя давит, но в селе, где живут его родители, соседи, где всегда считалось позором оставить своих детей...
Так что женщины у нас крутые тетки. Особенно когда переваливают определенный рубеж. Им уже нет необходимости выглядеть скромной, тихой и доброй. Наши бабки — это просто огонь! Они матерятся. Они смеются. Они кажутся очень свободными. Но внутри они все равно подключены к общедагестанской розетке.
Автор: Видеопроект "Отцы и дочки"- Частично к «общедагестанской розетке» читатели ТВ2 могли подключиться в прошлом году — когда мы публиковали письма из проекта «Отцы и дочки», который вы запустили на портале daptar.ru. Что такое «даптар»? О чем и для кого пишете?
- «Даптар» — это из тюркских языков, «дневник» или «тетрадь». Пишем обо всем, что касается женщины. Вообще, название длиннее — «Даптар. Женское пространство Кавказа». Название мы слямзили из моей настольной книжки Юрия Карпова «Женское пространство народов Кавказа», потому что оно хорошее. Темы разные. Тяжелые. Селективные аборты, когда женщина через УЗИ узнает, что будет девочка, и пытается абортировать ее, потому что мужчине нужен мальчик — вот эта зацикленность на продолжателе рода. Про обрезание я писала туда. Про ранние браки. О запрете на учебу. Об убийствах чести. Все больные темы, которые есть в нашем социуме, мы стараемся затронуть. И расширить географию. Чтобы это касалось не только Дагестана, а всех республик Северного Кавказа.
- Убийства чести до сих пор существуют?
- К сожалению. Можно загуглить «брат или отец», «убил», «Дагестан» — увидишь, сколько выпадет разных вариантов. В советское время было меньше — потому что за них сильно прессовали. Как за пережитки. Потом стало больше — общая разнузданность 90-х коснулась в первую очередь женщин. Когда ты сам разнуздан, у тебя есть потребность кому-то что-то запрещать. Наказывать. А кого можно наказать? Женщину. Сестру, дочку, племянницу, реже жену.
Светлана Анохина, фото из личного архива - Бывали случаи в твоей журналистской практике, после которых уже нельзя жить по-прежнему?
- Для меня сломом была история, казалось бы, прошедшая боком. С Марем Алиевой. Ингушская история. Девушка была дагестанкой, ее похитил влиятельный человек из фамилии Евлоевых. Она бежала от мужа. Скрывалась в шелтере в Белоруссии. И меня попросили поговорить с ней, потому что я человек кавказский. Понимаю, что происходит, и где человек привирает. Мы с ней списывались, разговаривали. И мне показалось, что она очень легкомысленно относится к разным вещам. Если речь идет о жизни и смерти, как ты можешь говорить о том, что надо у мужа, которого ты, по идее, боишься до смерти, забрать свое золото? Ну, и я ляпнула, говоря о своих впечатлениях, что она без царя в голове, авантюристка и, может быть, половину придумала. Меня потом утешали, говорили — ты что, думаешь, твои слова для кого-то что-то значат? Расслабься. И это никак не повлияло, потому что к мужу она вернулась по уговору сестры.
Но на мне висит, что она вернулась к мужу. И ее больше не было. Дети говорят, что папа маму убил. Нашли только фен с прядью ее волос и кровью. А ее саму не нашли. Ни живую, ни мертвую...
А еще я полгода ездила на процесс по изнасилованию. У меня был журналистский интерес. Но так как процесс был закрытый, подруга-адвокат вписала меня как представительницу потерпевший. Я не знала, что мне придется изучать материалы дела. Сидеть с этой девочкой, когда в четырех метрах от тебя сидят четверо уродов-насильников и их четверо уродов-адвокатов – пожалуйста, не убирай слово «уродов»! В общем, когда это дело закончилось, всех четверых посадили. Я была счастлива, что в этом поучаствовала, но с подругой-адвокатом мы обе тут же слегли. Из-за нервного срыва.
Или вот на Даптар звонит девушка, говорит, что ее избивает муж, и судя по тому, что она рассказывает, там ситуация критическая — мы ей говорим, мы можем вывезти тебя, у нас есть возможность эвакуировать — она говорит, нет, я еще немножко потерплю и больше никогда не звонит, и ты ходишь и думаешь — чем там это закончилось? Ты отгоняешь мысли, но понимаешь, что при таком раскладе это ничем хорошим стопроцентно закончиться не может.
- Часто приходится эвакуировать людей?
- Периодически. Три года назад мы помогали выехать из Дагестана вашему томскому блогеру Саше, который приехал к нам бороться с гомофобией. Я все время переживаю, что наши идиоты перешагнут определенную черту и прольется кровь. И тогда они озвереют. И все будут повязаны. Это глупо, наверное. Но вот я так чувствовала. Потому что он ходил с этим плакатом «Ненавидеть геев — антинаучное заблуждение», идиотская формулировка, блин. Ходил по улицам, и я думала — ну ты сейчас со своим херувимским лицом нарвешься. Зачем ты это делаешь, у тебя же нет защиты? Я сначала думала, что он провокатор. Что сейчас пацан быстренько получит в торец, после чего у него готов кейс, чтобы получить убежище. Так нет же! Ему дали в торец. Еще раньше — в одном из российских городов. И он никуда не уехал, пошел еще гулять. Менты не знали, куда его девать. Его забрали в РОВД — им тоже не нужна беда. Я пришла за ним, они начали мне выговаривать, как будто я его мама... Я его забрала, отвезла в тот город, где уже были куплены билеты на самолет...
И я так разозлилась на наших идиотов, которые исходят ненавистью, что я взяла его плакат, который он мне подарил. И сфоткалась с ним гордо! Фото разошлось потом по всем сетям, где опять поднялся вой.
- Наверняка, многое из того, что ты пишешь и делаешь, вызывает раздражение у большого числа людей, которые привыкли к традиционному укладу и ценностям. Есть за что им любить Светлану Анохину?
- Ну, например, мне вручили премию Республики Дагестан за проект «Был такой город». С 2007 года по сегодняшний день идет. Он о людях. Как они жили, как дружили, что ненавидели, чего пугались, где прилично было ходить, где неприлично, как город был устроен внутри себя, какой у него был характер.
И все это через живых людей — неправильных, кособоких, я очень не люблю, когда все ровненько. Это для заборов хорошо, для людей плохо.
Первая книга была про Махачкалу. Вторая про Дербент. Мне казалось, вот первая книжка вышла, все скажут — о, как круто, тоже так хотим! Я начала всех уговаривать через соцсети — давайте делать, если во всех городах начнется этот проект, мы такой срез истории получим... Но мне не удалось никого сильно вовлечь. Хотя проект очень простой — в редакции делается элементарно. Но нужен один идиот, который будет этим заниматься. Вдруг найдется кто-то, кто потянет его на всю страну. Я бы с удовольствием читала про другие города.
- А почему «БЫЛ» такой город?
- А ты ударение ставь на другом слове. «Был ТАКОЙ город». И мы были ТАКИЕ. Мы были маленькие, и мама с папой вели нас за руки. И руки у нас были измазаны мороженым или мокрые от газировки. И бабушки наши были молодые. И деревья были большими. И улицы другими. И все было другое. А потом мы выросли и стали вот такими. И город стал другой. Но мы о том, о юности, о юности наших родителей, бабушек-дедушек. Формат позволяет рассказывать герою и о том, что ему рассказывали.
Мне рассказывала о Дербенте женщина — со слов своей бабушки. Эта бабушка была маленькая — время интервенции, англичане ходят по городу, по Дербенту в пробковых шлемах, вау, у них такие короткие штаны. Дети ничего не понимают, но в полном восторге. И как-то утром дети бегают и видят, что по улице идет целая колонна полураздетых людей. И эта бабушка маленькая говорит, что ее больше всего поразило, что она увидела девочку — свою ровесницу. И больше всего ее потрясли кружавчики на ее трусиках. Она таких никогда не видела и все время бежала рядом с ней, чтобы потрогать эти кружавчики. И она мне об этом рассказывает, и вдруг я понимаю.
Утро. Колонна людей идет по спящему городу. С ней ребенок. На ребенке только трусики — их видно, значит, он полураздетый. Их куда-то гонят. Скорее всего, это смерть. А рядом бежит девочка-ровесница, которая запомнила это на всю жизнь только из-за невиданно красивых кружев. И это такая страшная картина, что я ее даже не стала разъяснять ей, как тебе сейчас...
Они иногда выдают такие блоки, за которыми такие глубины. И такой кинематографической красоты и насыщенности истории! Что я думаю — ах, мне дали счастье к этому прикоснуться, найти и вытащить из чужих воспоминаний драгоценность.
Вторая история про армянскую семью. Мне ее рассказала женщина, которая никогда не была в Дербенте. Ее семья оттуда бежала в начале 20 века. Они жили в Баку, откуда бежали в конце 80-х. Она знает по описаниям дом деда, что его было видно из окна поезда, когда он проходил мимо города.
И мы думали взять ее, приехать в Дербент и вместе с ней искать этот дом. Попутно заходя ко всем. И показать Дербент через нее. Через людей, которые ее встречают, и пытаются ей помочь. Наверняка, где-то будут свадьбы, а где-то похороны. Где-то ей будут рады, а где-то будут сухо с ней разговаривать...
Короче, там потрясающие истории. Я считаю, что вторая книжка получше первой. Потому что там работала не только я, но еще и другие журналисты. У меня были деньги, мне помогло наше министерство печати. Можно было платить сразу и записывать на диктофон. Потому что по Махачкале я работала одна, у меня не было времени и сил расшифровывать, я записывала наскоро от руки. А это приводит к тому, что из текста торчат уши автора. А такая книга не должна быть записана одним голосом.
За этот проект мне еще вручили премию «Гражданской инициативы». Вручали вместе с проектом «Последний адрес» — это идея Сергея Пархоменко, потрясающая по силе. И ваш Денис Карагодин получал. Я прямо на сцене еще стала орать, что для меня это огромная честь. И потом нашла обоих в зале, Дениса и ту девочку, которая представляла Пархоменко, вцепилась в них и все повторяла: «Ребята, вы такие крутые...»
Такое счастье – встретить человека, работой которого ты восхищаешься, и сказать ему: «Какую офигительную штуку ты делаешь!». И чувствовать при этом восторг, а не зависть. Вы только делайте, пожалуйста, делайте что-то такое, не переставайте! Это для меня лично очень важно, просто необходимо, чтобы дальше жить. И чего я начинаю опять реветь? Старческое, наверное...