Оригинал материала
Марсель Пруст: лихой дуэлянт, англоман и ценитель армейской атмосферы
Константин Львов — о книге «Молодой Пруст в письмах (1885–1907)»
Образ жизни и образ мысли автора «В поисках утраченного времени» хорошо известен нам не только из его семитомной эпопеи, но и благодаря многочисленным документам, среди которых особое место занимают письма писателя. Именно они нагляднее всего демонстрируют, как юный аристократ постепенно готовился стать автором одного из крупнейших произведений мировой литературы XX века, уверен Константин Львов.Молодой Пруст в письмах (1885–1907) / сост. А. Михайлова; пер. с франц. яз. и коммент. Е. Гречаной. СПб.: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2019
Дорогой друг,
Самая прелестная вещь, которую я когда-либо видел, это отражение, когда я был в деревне, в зеркале, прикрепленном к окну, кусочка неба и пейзажа с купой деревьев-братьев. И мне кажется, что вы только что навсегда подарили мне это неизбежно беглое обаяние уже далеких минут.
В письме, приблизительно датированном августом 1904-го, Пруст благодарит свою добрую подругу и помощницу в переложении Рескина, Мари Нордлингер, за подарок — акварель «Деревья в Санлисе». Эта скромная картина висела в спальне писателя до его смерти. Возможно, Пруст ценил ее не только в качестве дружеского дара, но потому, что видел в ней пример атома своей творческой вселенной. Обдумывая экранизацию «Обретенного времени», Рауль Руис подобрал этим атомам название — время-измерение. Гарольд Пинтер в сценарии неосуществленного фильма Джозефа Лоузи (по романам Пруста) предложил схожую единицу утраченного времени — желтый экран, маленький фрагмент картины Вермеера.
Пруст восстанавливал утраченное время, а как нам восстановить образ самого писателя, умершего сто лет назад? Пруст не Шекспир; сохранились портреты, автографы, рукописи, вещи, воспоминания современников. Безусловной единицей утраченного Пруста являются его письма.
В 1970–1993 гг. во Франции вышло 21-томное издание писем Пруста 1880–1921 гг. (дополнено в 2004-м), подготовленное Филипом Кольбом. В 2002 г. появился том избранных писем в русском переводе Г. Зингера (160 писем). Известный литературовед Андрей Михайлов задумал расширенное русское издание корреспонденции Пруста, но успел сделать лишь предварительный отбор. Михайлов скончался в 2009 г., а сборник из 249 писем молодого Пруста вышел на русском языке лишь десять лет спустя. Переводчик и комментатор Е. Гречаная установила хронологические рамки с 1885-го по 1907 гг. (есть пять более ранних писем), мотивируя их тем, что дальнейшая жизнь Пруста — написание книги жизни — совсем другой этап. Иначе говоря, письма молодого Пруста могут быть прочитаны и как роман воспитания, с уже известным финалом.
Размышляя о своем предназначении, Марсель довольно скоро нащупал дорогу: Я еще слишком молод и не знаю, в чем состоит счастье жизни. Но я уже хорошо знаю, что оно не состоит ни в любви, ни в дружбе (письмо Сюзетте Лемэр, 1 ноября 1894). В несколько более раннем письме отцу Пруст перечисляет карьерные дороги — адвокатуру, брокерство, библиотекарство, дипломатию, но совершенно угнетенным тоном. Уже ступая на жизненную стезю, Пруст был заворожен феноменом Времени: Мне казалось, что если года сменяются, то люди остаются теми же, и что будущее, средоточие наших желаний и мечтаний, предопределено тем самым прошлым, повторения которого в будущем мы совсем не хотим, а между тем это будущее так ясно звучит веселыми и мрачными голосами колоколов, которые мы прежде раскачали (письмо Роберу Монтескью, 3 января 1895).
Итак, в письмах молодого Пруста следует искать и находить следы, ведущие в будущее — на страницы его романного цикла. В «Поисках утраченного времени» огромное значение имеют пересечения имен и местностей, нравов и местоположения.
Штемпели на конвертах писем помогают проследить топографическую траекторию молодого Пруста: детство на ул. Николо, Пасси, Отей; каникулы в Иллье (позже к названию местечка добавили литературное Комбре), курорты во Франции и Швейцарии; переселение на бульвар Османн после смерти родителей. То, что вы говорите о квартире на бульваре Османн, мне хорошо известно. Я не видел ее по меньшей мере пятнадцать лет, но помню, что она была верхом уродства, торжеством дурного буржуазного вкуса в ту эпоху, которая еще не отодвинулась в прошлое, чтобы стать безобидной. Это что-то слишком уродливое, чтобы выйти из моды. Но я поведал вам о сладостной и грустной притягательной силе, влекущей меня туда, несмотря на еще большее отвращение, которое внушает мне квартал, пыль, вокзал Сен-Лазар и многое другое (письмо г-же Катюсс, подруге матери, 12 декабря 1906).
Письма
Наиболее интимные адресаты Пруста — это сверстники-интеллектуалы, однокашники по Кондорсе и Школе политических наук, сыновья и дочери известных родителей: Даниэль Галеви и Анна де Ноайль, Жак Бизе и Мари Нордлингер, Робер Дрейфус и Антуанетта Фор, Фернан Грег и Мари Бенардаки, Робер де Бийи и Сюзетта Лемэр, Рейнальдо Ан и Луиза Морнан, Бертран Фенелон и Мари Эредиа, Константин Бранкован и Антуан Бибеско, Люсьен Доде и Мария Мадрасо. В письме к подружке Пруст сообщает новости Елисейских полей, отчасти знакомые и нам, читателям первого тома: Бланш по-прежнему очень ласковая, ее ангельское личико одновременно шаловливо и покорно. Мари Бенардаки — очень хорошенькая, но все легче возбуждается. Она подралась с Бланш, которую побила и которая (но здесь нет связи) очень благодарит вас за письмо (письмо Антуанетте Фор, 15 июля 1887).
Взаимосвязь имен и местностей, столь значимую в романах, Пруст поэтично определяет в письме подруге из артистического мира: Как мне хотелось бы прогулять с вами по улицам Блуа, которые должны быть прелестной рамой вашей красоты. Это старая рама, эпохи Возрождения. Но и новая, ибо я никогда вас там не видел. А в новых местах те, кого мы любим, кажутся нам словно обновленными (письмо Луизе Морнан, 9 июля 1903).
В кругу погодков Пруст совершил свои литературные дебюты. В 1892 г. Фернан Грег стал редактировать журнал «Пир» (выпускники Кондорсе думали о Платоне). В 1894 г. поэтическая молодежь круга Эредиа придумала шуточную Канакскую академию (по имени народа французской Каледонии), и вскоре Пруст такими словами приветствовал своих «соакадемиков»: Только у канаков Королева сочетается браком с певцом, что намного возвышает этот народ над всеми прочими (письмо жениху и невесте — Мари де Эредиа и Анри де Ренье, 13 июля 1895).
Истории нравов и местоположений Пруст открывал, прокладывая пути в стороны Свана и Германтов. В жизни и письмах буржуазная и культуролюбивая сторона Сванов — это салоны Штраусов, Доде, Франса — Каиафе. Тамошние вкусы слишком социологичны, противоположны поэзии, они несколько вульгарные и мещанские. Тамошние нравы подчас причудливы и восходят к «Мещанину во дворянстве»: Ж. де Траз, как старый буржуа, лежал в ванной, покрытый простыней, высунув одну ногу, дабы можно было удалить мозоли. Г-н Артюр изображал сперва старого еврея, затем академика. Он весьма игрив, г-н Артюр Беньер, он сказал мне, что воспользовался возвышением, находясь на сцене, чтобы сверху разглядеть декольте дам, и добавил: «Содержимое их корсажей напоминает внутренность чемодана. У одних там было всего полдюжины пар носков, у других дюжина, у третьих вообще ничего. Моя золовка словно уезжала надолго» (письмо Роберу де Бийи, 26 января 1893).
Стороной Германтов были резиденции аристократии Третьей республики — Караман-Шиме, Греффюлей. Там правил изощренный этикет: У семейства д`Э (потомок Орлеанов, наследник Бразилии) вид добрых и очень простых людей. Хотя я демонстративно не снимаю шляпы и не двигаюсь при их появлении, «в ссоре со времен Ренна», но, оказавшись со стариком в одно время перед дверью, я пропустил его вперед. И он при этом снял шляпу в знак сердечного приветствия, и вовсе не снисходительно, но как славный старец. Так меня не приветствовал здесь ни один человек из тех «простых буржуа». Кстати, граф д`Э скользит, а не идет по паркету, но я не решаюсь делать вывод, наподобие Кювье, что это доказательство хороших манер: я не знаю, с чем больше связано это катание, с начинающейся подагрой или с воспоминаниями о жизни при дворе (письмо матери, 14 сентября 1899).
Дороги в обе стороны (Сванов и Германтов) шли через сумеречную полосу, где затаился респектабельный полусвет и потаенный разврат. У великосветской куртизанки Одетты был прототип в лице креолки Лоры Хейман, любовницы дядюшки Пруста. На его похоронах случился небольшой, но изящный эпизод: Когда во время похоронной процессии без цветов (такова была воля моего дяди) появился велосипедист с венком, когда я узнал, что его прислали вы, я заплакал, не столько от печали, сколько от восхищения (письмо Лоре Хейман, 12 мая 1896).
Факты тайного разврата перо Пруста превратило позднее в безжалостное исследование закоулков Содома и Гоморры. Но рассуждения о нетипичной сексуальности, в том числе и собственной, появились уже в юношеской переписке: Есть молодые люди, которые любят других субъектов, хотят всегда их видеть (как я — Бизе), которые любят их плоть, пишут им страстные письма и ни за что на свете не станут заниматься тем, чем занимаются мужеложники. Однако обычно любовь берет верх, и они вместе мастурбируют. Но не насмехайся над ними, это в общем-то влюбленные. И я не знаю, почему их любовь — сквернее, чем обычная (письмо Даниэлю Галеви, 22 мая 1888).
Все эти стороны прустовского света неустанно озарял своим присутствием барон Робер Монтескью-Фезансак — поэт, аристократ, богемьен: Под предлогом сравнения моих незначительных сочинений со своими он сравнил себя с Соломоном, а меня с муравьем. Это сравнение было мне досадно, и я ответил ему, что он всегда старается выбрать красивую роль, на что он возразил: «Мне незачем стараться: я и так в этой роли» (письмо г-же Штраус, 7 мая 1905). Вполне возможно, что он стал бы образцом не только для литературного барона Шарлю, но и для настоящего Марселя Пруста, однако существовало неодолимое препятствие — тяжелая астма Марселя: Когда в тот вечер в Гризолле г-н де Клермон-Тоннер был так добр, что помог мне, как ребенку, спуститься по темным пролетам лестницы, я перед тем выпил семнадцать чашек кофе, чтобы перестать задыхаться и быть в состоянии приехать; поэтому я немного дрожал, и шаг мой был нетвердым (письмо маркизе де Клермон-Тоннер, 12 декабря 1907).
Потому лишь изредка Пруст выступал в роли созидателя светской жизни. Подробно документирован в письмах данный им званый ужин с концертом 1 июля 1907. Читателю следует обратить внимание на досадную оплошность переводчицы, спутавшей любовницу Габриэля Форе, пианистку Маргарет Хассельманс, с ее отцом.
Комната Марселя Пруста в музее Карнавале, Париж
http://www.carnavalet.paris.fr
Светский интеллектуал Пруст должен был иметь и имел свои строгие и обдуманные суждения о главных проблемах французской культуры. Он посмеивался в кулак над авантюрами Буланже и осуждал национализм. Пруст был против отделения церкви от государства: Мне кажется, что нехорошо не приглашать больше на вручение премий кюре, представляющего в деревне нечто более сложное для определения, нежели то, что символизируют аптекарь, продавец табака и оптик, но все же вполне достойное уважения, хотя бы благодаря одухотворенной колокольне на фоне заката, которая с такой любовью сливается с розовыми облаками (письмо Жоржу де Лорису, 29 июля 1903).
Будучи сыном католика и иудейки, Пруст посильно участвовал в кампании дрейфусаров, и вот как он пересказывает аргументы противников: Сегодня я видел одного моего друга, который выступает за то, чтобы Дрейфуса осудили. И доказательство тому — виновность Эстергази. «Поскольку Эстергази писал пресловутое сопроводительное письмо, а почерк Дрейфуса очень похож на почерк в этом письме и на почерк Эстергази, значит, душа его такая же подлая» (письмо Константину Бранковану, 19 августа 1899). Известен факт, что Пруст передал заключенному в Мон-Валерьен Пикару экземпляр своего сборника рассказов «Утехи и дни». Пруст констатировал глубокий раскол в обществе; он чувствовал его особенно точно, потому что служил в армии и ценил армейскую атмосферу: Я сожалею, что здоровье не позволило мне продолжить службу. И когда на армию так отвратительно нападают, меня переполняют скорбь и гнев (письмо Пьеру д`Орлеану, 30 ноября 1899). Вообще следует отметить, что Пруста подчас напрасно сравнивают с комнатным растением, тогда как он был лихим дуэлянтом: Я немедленно соглашусь на поединок; я считаю, что только такого рода встреча может ослабить то нервное напряжение, которое я сам не раз испытывал и причиной которого, судя по всему, мне теперь пришлось стать, о чем я сожалею (письмо неустановленному лицу, 22 июня 1904).
Культура занимала Пруста гораздо сильнее политики. В живописи он высоко ценил голландцев: «Вид Дельфта» кажется мне одной из пяти-шести самых красивых картин в мире, как и портрет женщины того же Вермеера тоже в Гааге и (не столь прекрасный, но прелестный) вид улочки в Дельфте, его же, в доме Сикса в Амстердаме (письмо принцессе де Караман-Шиме, 28 июня 1907). В архитектуре Пруст критически интересовался деятельностью Виолле-ле-Дюка: Гениальный архитектор испортил Францию, искусно, но без вдохновения отреставрировав столько церквей, руины которых были бы трогательнее, чем их археологическое латание при помощи новых, ничего не говорящих нам камней и муляжей (письмо г-же Штраус, 8 октября 1907). Вектор его литературных предпочтений был направлен от декаданса к неоклассицизму — творчеству Эредиа и Банвиля. Темные образы Малларме он сравнивал с отражением цветов и солнца на поверхности катафалка. У Бодлера отмечал прежде всего демократическое братство строк «Вина тряпичников».
Ян Вермеер «Вид Делфта» (1660—1661)
Wikimedia Commons
Пруст был англоманом; в письмах там и сям встречаются комплиментарные оценки английской словесности: «Маугли» Р. Киплинга, «Миддлмарч» Дж. Элиот, «Новым 1001 ночи» Р. Стивенсона, «Лавке древностей» Ч. Диккенса. Главной английской фигурой для Пруста был Джон Рескин, которого он переводил на французский, заранее прощая ошибки перевода себе и заблуждения — оригиналу: Даже когда Рескин отступал от истины, рассуждая о картинах других, его ошибки представляли собой чудесные картины, которые следует любить сами по себе. И мы вдвоем постараемся представить их во Франции в виде полных любви копий (письмо Мари Нордлингер, помогавшей ему с переводом (я выучил английский глазами и не умею ни произносить слова, ни понимать их), февраль 1904).
Эта гуманная снисходительность к своим и особенно чужим промахам отличала Пруста с молодых лет. Он посылал свой сборник «Утехи и дни» другу со следующими важными словами: Люби мои недостатки, и они, лучшее, что есть во мне, принесут плоды. Наши достоинства принадлежат нам в меньшей мере и не рождают потребности в столь родной нежности (письмо Пьеру Лавалле, 12 июня 1896). Состояние морального беспокойства и в то же время умение критиковать себя есть неотъемлемые свойства большого писателя, и это ярко подчеркивает ответ Пруста на соболезнования по поводу кончины его отца: Я сознаю, что всегда был тем, что отравляло его жизнь, но старался доказать ему мою любовь. Иногда меня возмущали некоторые его слишком уверенные, слишком категоричные утверждения, и я вспоминаю, что недавно в воскресенье, когда мы говорили о политике, я сказал то, чего не должен был говорить. Не могу вам передать, как меня это теперь мучает. Словно я был жесток с кем-то, кто уже не может защищаться (письмо г-же Анне де Ноайль, 3 декабря 1903). Пруста-корреспондента, да и собеседника, отличала незабываемая для мемуаристов деликатность. Филипп Супо, уроженец того же, что и Пруст, буржуазного круга, но бывший в молодости сюрреалистом, подметил эту черту великого писателя: В его чрезмерной, исключительной вежливости было, возможно, что-то дерзкое.
Письма молодого Марселя свидетельствуют о том, что к 36 годам он был интеллектуально и чувственно готов к созданию ретроспективной исповеди, готов был перевести свою бедную душу на белые листы бумаги.