Домашнее насилие убивает больше, чем войны

По статистике, 85% жертв домашнего насилия составляют женщины: в одном только 2017 году от жестокого обращения погибло более 50 000 девушек во всём мире. За период с 2000 по 2006 год бытовые убийства унесли больше жизней американцев, чем война в Ираке за то же время. Такое количество смертей предполагает, что государство должно регулировать сферу и наказывать виновников, но до сих пор существуют десятки стран, в которых насилие над близкими законно, а Россия в 2017 году «семейные» побои декриминализировала и вывела из списка уголовных преступлений.

Публикуем фрагмент книги Рэйчел Луизы Снайдер «Без видимых повреждений», в котором журналистка и профессор Американского университета рассказы вает, где находится самое опасное место в мире, почему общество перестало воспринимать домашнее насилие как норму, как развивается борьба с бытовой жестокостью, что могут предпринять власти для исправления ситуации, и какие культурные стереотипы до сих пор мешают решить эту проблему.

Домашнее насилие не похоже ни на какое другое преступление. Оно происходит не из-за того, что кто-то оказывается не в том месте и не в то время. Считается, что наши дом и семья священны, «тихая гавань посреди безжалостного океана», как настойчиво вбивала нам в голову преподавательница социологии в колледже (именно на ее занятии я впервые услышала эту фразу). Вот это и делает ее столь неубедительной. Ведь домашнее насилие совершает тот, кого ты хорошо знаешь, тот, кто заверяет тебя в своей любви. Оно может быть скрыто от самых близких, и часто физическое насилие не столь страшно, как эмоциональное. Не счесть тех, кто клялся в любви к своим жертвам, издевательства над которыми привели их за решетку. Сама мысль о том, что кто-то настолько захвачен любовью, что оказывается совершенно бессильным перед ней, это сильный афродизиак. Хотя интеллектуальное усилие, необходимое, чтобы заставить человека понять, что его любовь и его насилие имеют единую природу, безусловно, лицемерно. Я поняла, что нарциссизм — частое явление у насильников. Нередки и другие факторы, из-за которых лицемерие становится условием выживания: зависимость, нищета, другие причины для отчаяния — всё это может быть губительным в сочетании с токсичной маскулинностью особого рода.

Согласно представлениям, укорененным в нашей культуре, у ребенка должен быть отец, несмотря ни на что, отношения являются непререкаемой ценностью, семья — ячейка общества; личные вопросы лучше решать без огласки, нельзя отказываться от брака и растить ребенка в одиночку. Мишель Монсон Мозур вновь и вновь повторяла эти истины, уверяя свою мать, что не желает растить детей в «разрушенном доме». Как будто дом, где один взрослый издевается над другим, не разрушен, а у разлома есть степени.

Эти идеи коварны и устойчивы. Они становятся очевидными, когда наши политики обсуждают повторное введение Акта против насилия над женщинами, при этом утверждая его копеечное финансирование из федерального бюджета. В настоящее время ассигнование на этот Акт не превышает 489 миллионов долларов ‌ . Для сравнения: годовой бюджет Департамента Юстиции, в юрисдикции которого находится Отдел по вопросам насилия над женщинами, сейчас составляет 28 миллиардов долларов . Или взглянем на это иначе: самый богатый человек в мире, Джефф Безос, состояние которого оценивается в 150 миллиардов долларов, мог бы поддерживать финансирование Акта против насилия над женщинами на текущем уровне еще триста лет, и при этом ему удалось бы выкроить пару сотен миллионов на то, чтобы обеспечить себе скромное существование .

Но есть и другие способы заставить жертв остаться жертвами. Например, когда наша судебная система вынуждает их защищаться, предлагая лицом к лицу встретиться с тем, кто, возможно, пытался их убить, с тем, кто, как им прекрасно известно, в следующий раз действительно может в этом преуспеть. Мы видим это по судебным постановлениям, которые выносят жестоким преступникам символические приговоры, например, штрафы. Несколько дней в заключении как наказание за грубейшие издевательства. Мы понимаем, почему органы правопорядка представляют домашнее насилие как досадное недоразумение, «бытовую ссору», а не преступление, каковым оно является на самом деле.

Уверена, что, будь все наоборот, если бы женщины избивали и убивали мужчин в таких огромных количествах — пятьдесят женщин в месяц в США гибнут от рук своих партнеров, причем только от огнестрельных ранений, — эта проблема была бы на первых страницах всех газет страны. Немедленно бы нашлось финансирование на исследования, посвященные тому, что же с женщинами не так.

И после всего этого нам хватает дерзости спрашивать, почему жертвы не уходят от своих мучителей. В действительности многие жертвы, подобные Мишель Монсон Мозур и ее детям, втайне активно пытаются уйти, шаг за шагом, с предельной осторожностью делая всё возможное, чтобы достичь цели. Во многих случаях, включая и этот, мы судим поверхностно, считая, что остаться с обидчиком — выбор женщины, хотя в действительности мы просто не знаем, как выглядит жертва, которая уходит медленно, осторожно просчитывая каждый шаг.

Это неудивительно, если учесть, что большую часть истории человечества домашнее насилие не считалось злом. Еврейская, исламская, христианская и католическая религии традиционно считали, что муж вправе воспитывать жену, как и всех, кто ему принадлежит, включая слуг, рабов и животных. Конечно, всё это проистекает из трактовки святых писаний — Корана, Библии, Талмуда. Некоторые из этих трактовок даже содержат инструкции, как именно бить жену: например, избегать прямых ударов в лицо, или же бить так, чтобы не наносить серьезные травмы. В девятом веке Гаон из Суры утверждал, что насилие со стороны мужа менее травматично, чем со стороны незнакомца, поскольку по закону жена находится в подчинении мужа. В США у пуритан существовали законы, запрещающие избиение жены, хотя по большей части они были символическими, и следовали им крайне редко. Напротив, избитые жены считались виновницами происшедшего, так как спровоцировали мужей, это убеждение стойко присутствует во всех письменных свидетельствах домашнего насилия, по сути во всем, что написано об этом до 1960–70-х годов. В тех редких случаях, когда дело доходило до суда, судьи принимали сторону мужчин, если ущерб, нанесенный женщинам, не повлек за собой полную потерю трудоспособности ‌ .

Лишь в прошлом столетии в США были созданы законы против избиения жен, но даже те штаты, которые первыми стали вносить их в законодательство в конце девятнадцатого века, — Алабама, Мэриленд, Орегон, Делавер и Массачусетс, — редко обеспечивали их исполнение ‌ .

Американское Общество против жестокости в отношении животных появилось на несколько десятилетий раньше, чем законы против жестокости в отношении жен.

Это позволяет предположить, что животных мы ставим гораздо выше, чем жен (в 1990-е годы количество приютов для животных втрое превышало число приютов для жертв домашнего насилия) ‌ . Сейчас, осенью 2018 года, когда я пишу эти строки, в мире существует больше десятка стран, где насилие против супруга или члена семьи абсолютно законно, то есть конкретных законов, направленных против домашнего насилия, там просто не существует. Среди этих государств — Египет, Гаити, Латвия, Узбекистан, Конго и другие . Есть еще Россия, где в 2017 году домашнее насилие, не приведшее к телесным повреждениям, было выведено из списка правонарушений. И, конечно, Соединенные Штаты, где первый генеральный прокурор при Администрации Трампа не счел домашнее насилие поводом для предоставления убежища, поскольку «иностранному гражданину», попавшему в такую ситуацию, просто « не повезло ». Иными словами, если в наши дни вам «повезет», и правительство родной страны подвергнет вас преследованиям, то вы сможете ходатайствовать о предоставлении убежища, но как быть, если насилие происходит за закрытыми дверями? Ну что ж, значит вам не повезло, и вы остаетесь с этой проблемой наедине.

 ​Многое из того, что стало юридическим прецедентом в отношении домашнего насилия в США, появилось совсем недавно. Только в 1984 году Конгресс наконец принял закон в пользу женщин и детей, ставших жертвами насилия; он получил название Акта о предотвращении и преодолении последствий семейного насилия и обеспечил финансирование убежищ и других ресурсов для жертв . Только в начале 90-х сталкинг стал классифицироваться как преступление, но и по сей день его часто не рассматривают как угрозу, каковой он является; причем угрозу в нем не видят ни правоохранительные органы, ни агрессоры, ни даже сами жертвы, несмотря на то, что три четверти женщин, убитых в Америке, подвергались сталкингу их же партнерами, бывшими или настоящими. Почти 90% погибших в результате домашнего насилия в течение года до смерти подвергались преследованию и избиениям ‌ . Общенациональная горячая линия для жертв домашнего насилия появилась только в 1996 году .

Сьюзанн Дубус рассказала мне, что в стране существовало три течения, благодаря которым наше отношение к домашнему насилию радикально трансформировалось. Одно из них появилось вместе с её программой в 2003 году — организация Команд Высокого Риска в агентствах против домашнего насилия, которые ставят целью количественную оценку опасности любой конкретной ситуации домашнего насилия и обеспечивают защиту жертвам. Еще одно направление — открытие в 2002 году первого центра семейного правосудия; его основателем в Сан-Диего стал Кейси Гвинн, бывший адвокат, такие центры объединяют услуги для жертв под одной крышей: полиция, адвокаты, компенсации жертвам, психологическая помощь, образование и множество других (в Сан-Диего движение объединяло пять разных агентств. В других регионах количество партнеров разнилось). Третье течение — Программа оценки летальности, возникшая в Мэриленде в 2005 году по инициативе Дейва Сарджента, бывшего полицейского, сосредоточена на действиях правоохранительных органов в сфере домашнего насилия .

Возникновение этих трех программ примерно в одно время — не просто совпадение. Женское движение 1970–80-х годов привлекло внимание всей страны, только начавшей сживаться с идеей равноправия, к проблеме домашнего насилия. В тот период больше всего внимания уделялось созданию убежищ — их строительству, финансированию, укрытию жертв от преследователей. В 90-х всё изменилось. В беседе со мной юристы, адвокаты, полицейские, судьи со всех уголков Америки говорили о двух значимых событиях, лежавших в основе проблемы. Первым из них стало дело Симпсона.

Для многих Николь Браун Симпсон стала воплощением нового типа жертвы. Она была красива, богата и знаменита. Если с ней случилось такое, то это могло случиться с кем угодно. История насилия Симпсона над ней была известна правоохранительным органам. Он был арестован, затем выпущен под залог, далее суд Калифорнии предписал ему «консультирование по телефону» (после чего дело было закрыто). 911 аудиозаписей Николь представляли редчайшую ситуацию: женщина, преследуемая человеком, который уверяет ее в своей любви. Здесь было всё — угрозы, принуждение, террор. Ее убийство вывело на первый план многолетнюю дискуссию правозащитников о том, что такое могло произойти с кем и где угодно. Главной проблемой на тот момент стал вопрос: как помочь тем, кто не может сам обратиться за помощью? Но когда в местных газетах появились сообщения о Николь Браун Симпсон и Роне Голдмане, впервые в примечаниях стали упоминаться и места, куда можно обратиться за помощью. Внезапно беспрецедентное количество жертв насилия воспользовалось этой возможностью. Сразу после суда резко возросло число звонков на горячие линии, в убежища и в полицию. О домашнем насилии заговорили на национальном уровне ‌ .

Кроме того, дело Симпсона стало боевым кличем для жертв неевропеоидной расы, которые с полным правом задавали вопрос о том, почему привлечь внимание общественности к убийству в результате домашнего насилия стало возможным лишь когда его жертвой стала богатая красивая белая женщина. Ведь цветные женщины подвергались домашнему насилию ничуть не реже, а то и чаще, чем белые женщины; вдобавок они несли бремя расового неравенства. Сегодня эта сторона проблемы как никогда активно обсуждается в контексте последствий дела Симпсона сообществами коренных американцев, иммигрантов и малопривилегированных групп населения во многом благодаря второму крупному событию, изменившему наше отношение к домашнему насилию: принятию закона об искоренении насилия в отношении женщин.

Этот закон квалифицировал насилие по отношению к близкому партнеру в сферу полномочий правоохранительных органов, которые прежде рассматривали его как частное семейное дело, проблему женщин, а не системы уголовного правосудия. Он впервые был представлен Конгрессу сенатором Джозефом Байденом в 1990 году, но законопроект приняли только осенью 1994 года, через несколько недель после завершения суда над Симпсоном. Так наконец, впервые в истории, города и населенные пункты страны смогли получить федеральное финансирование для решения проблемы домашнего насилия. На эти денежные средства были организованы целевые обучающие программы для служб экстренного реагирования, введены адвокатские ставки, созданы приюты, временное жилье, занятия по противостоянию агрессорам, предоставлена правовая подготовка. Финансирование, обеспеченное этим законом, позволило жертвам насилия не оплачивать анализы по его подтверждению, а также, в случае выселения пострадавшей стороны с места жительства из-за связанных с насилием событий, она могла получить компенсацию и помощь; жертвы с инвалидностью, а также те, кому требуется правовая консультация, были обеспечены необходимой поддержкой. Эти и многие другие системы и услуги, которыми можно пользоваться сейчас, стали прямым итогом принятия Закона об искоренении насилия в отношении женщин. В то время сенатор Байден сообщил Associated Press, что «[домашнее насилие] является преступлением на почве ненависти. Моя цель — дать женщинам все возможности в пределах закона взыскивать компенсацию в рамках не только уголовного, но и гражданского права. Я хочу довести до сведения государства, что гражданское право женщин — право быть в безопасности — находится под угрозой».