«Моя маленькая Ольга, ты можешь смутить духов»

Отрывок из книги детских воспоминаний внучки Леонида Андреева

1 сентября 1939 года девятилетняя девочка Оля из семьи русских эмигрантов приезжает с братом и матерью отдохнуть на остров у Атлантического берега Франции. Здесь, во французской глубинке, они проведут пять с половиной лет, о которых художница, журналистка, переводчица Ольга Андреева-Карлайл напишет любопытные мемуары. В отрывке из главы «Володя» героиня собирает водоросли, переживает, что дядя Даниил (еще не сочинивший «Розу мира») не может прислать деньги, и наблюдает, как родственники вливаются в Сопротивление.

Ольга Андреева-Карлайл. Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2021. Перевод с французского Любови Шендеровой-Фок

В тот год я чувствовала, что в нашем доме происходит что-то необычное. В неурочные часы полковник Мерль появлялся в поисках отца и Володи. Иногда приходил директор школы месье Гийонне и, ожидая возвращения отца с поля, коротал время в беседах с бабушкой (в основном — о былых съездах социалистов). Когда отец приходил домой, они вдвоем шли на мол полюбоваться закатом. Однажды у нас появился какой-то неизвестный, одетый рыбаком — в высоких, до бедер, резиновых сапогах и синей шерстяной шапке. Он выпил чашку ячменного кофе, предложенную бабушкой, потом в один прыжок перемахнул узкую улицу, вошел в дом полковника Мерля — и больше мы его не видели.

В 1943 году наша дружба с полковником стала еще крепче. Ни жены, ни детей с ним не было, и он принял нас как родных. Иногда по вечерам он приходил без предупреждения и развлекал нас пикантными историями о своей гарнизонной службе. Мы узнавали от него последние деревенские сплетни. Он вырос на Олероне и знал здесь всех и каждого. Полковник сообщил нам прозвища местных жителей — наша соседка, усатая мадам Брод — «гусар», а месье Массон, кузен мадемуазель Шарль — тот самый, который так размахивал руками, когда разговаривал с людьми о необходимости постройки второго мола в Сен-Дени, — «ветряная мельница».

Мы тоже довольно часто после наступления темноты заходили к полковнику. Спрятавшись за тяжелыми деревянными ставнями, мы слушали лондонское радио. Его приемник был не таким мощным, как у четы Калита, передачи из Москвы по нему было не поймать, но, после того как комендантский час перенесли сначала на восемь часов вечера, а потом и на семь, ходить ночью к супругам Калита стало еще опаснее. Однако в безлунные ночи мы все-таки иногда рисковали ради того, чтобы послушать новости из России. Каждый раз, когда мы вечером ходили к полковнику, Чернушки приносили ему в кувшинчике из-под молока немного овощного супа, оставшегося от нашего обеда. Хотя полковник был хорошо известен как прекрасный огородник и соревновался с отцом, у кого раньше всех в Сен-Дени созреют помидоры, готовить он не умел.

К тому времени огороды моего отца были разработаны на славу, и нам с лихвой хватало запасов на весь год. Отец обустроил их так, что теперь они составляли единое целое. В прошлом году месье Массон отдал в наше распоряжение огороженный стеной большой сад, что находился позади нашего дома. Взамен отец обещал ему летом давать овощи и фрукты. Сад поместья Шарль многие годы был заброшен, но мой отец обратил его в настоящий рай.

Высокие стены надежно укрывали сад от разрушительного северо-западного ветра. Табак и клубника зацветали ранней весной. В саду росли самые разнообразные фруктовые деревья, яблонь было четыре сорта: бледно-желтые кальвиль, зеленые на компот, коричневый и золотой ранет и классические красные, похожие на американский сорт red delicious, — как из сказок про Белоснежку. Они могли храниться всю зиму в одном из ардеберовских шкафов, наполняя дом нежным цветочным ароматом.

Но самым главным достоинством сада месье Массона была его уединенность. Большой каменный колодец в середине сада, аккуратные аллеи и большие плоские камни, служившие скамейками в солнечных уголках, — вся эта упорядоченность давала чувство безопасности. Стены были больше четырех метров высотой, а тяжелые деревянные ворота с коваными металлическими поперечинами и засовами напоминали средневековую крепость. Сад был убежищем, самым защищенным местом в Сен-Дени. Конечно же, клад, который мы искали в саду мадемуазель Шарль, на самом деле был зарыт именно здесь, и мы решили приступить к раскопкам при первой же возможности.

После отъезда Наташи, Андрея и Киски на континент мы лишились даже тех небольших денег, которые каждый месяц присылал дядя Даниил. К счастью, все в деревне постепенно привыкли давать в долг. Олеронцам казалось, что опасность все ближе, и даже среди самых прижимистых островитян крепло чувство солидарности. «Мы вам верим, расплатитесь после войны», — каждый раз, когда мы приходили за хлебом, говорила мадам Бушо, прибавляя очередную строчку в тетради, куда записывала наши долги. Мадемуазель Шарль как-то сказала бабушке, чтобы мы больше не платили ей за жилье, по крайней мере, до тех пор, пока жизнь не наладится: «Заплатите моему кузену Ардеберу — в лучшие времена». О лучших временах — в прошлом и будущем — говорили много.

Чтобы заработать немного денег, мы начали собирать водоросли, которые на Олероне называли «сарт», а в других местах — «гемон». Они росли на скалах далеко от берега, и собирать их можно было только во время очень сильного отлива. В те времена их использовали для производства желатина — сушили, обесцвечивали и применяли для производства суррогатов.

Во время равноденствия были очень сильные отливы, и на сбор выходила вся семья. Коричневые курчавые водоросли вручную отрывали от скал и складывали в мешки из-под муки, взятые взаймы у месье Бушо. Надо было торопиться, так как вода стремительно начинала прибывать. Сознание, что нас может унести в море, одновременно и пугало, и приводило в восторг. Торопясь на берег, мы тащили за собой тяжелые мешки, которые подхватывала прибывающая вода. Собранное везли в сад месье Массона на двухколесной тележке, сделанной отцом из старых досок и изношенных велосипедных деталей.

Мешки с водорослями протекали и оставляли на мостовой шлейф воды и песка. Тележка жалобно скрипела, пока мы толкали ее по Портовой улице до ворот в сад месье Массона. Там водоросли раскладывали на траве вокруг фруктовых деревьев. За несколько дней солнце и дождь отбеливали мясистые глянцевитые ленты, они высыхали и становились ломкими и легкими, как перышко. Потом их отвозили скупщику в Ле-Шато. За килограмм водорослей давали двадцать пять франков (около пяти долларов), но, чтобы набрать этот килограмм, надо было очень постараться.

Володя стал искать на острове какую-нибудь работу, которая была бы ему по силам. В конце концов — скорее всего, благодаря тому, что у него был Военный крест, — его взяли на должность бухгалтера в Винный кооператив, общественную винодельню, производившую самый известный продукт региона — коньяк. Винный кооператив занимал большое полуразвалившееся здание на южной окраине Сен-Пьера. После этого, в начале 1944 года, семья Сосинских (Володя, Ариадна и Алеша) перебралась от нас на старую мельницу рядом с шоссе, поближе к кооперативу.

Мельница Куавр, построенная еще в XIX веке, превосходно сохранилась. Каркасы огромных крыльев вздымались высоко в небо. Сделанные когда-то умелыми руками старых мастеров внутренние деревянные конструкции, жернов, лестницы и колеса были в отличном состоянии. Саму мельницу теперь использовали как склад, а Сосинские жили на ферме мельника — в простеньком домике с земляными полами, сохранившем, однако, своеобразное обаяние. Во дворе был колодец с изящной треногой из кованого железа.

В переезде Сосинских на мельницу было одно преимущество, о котором взрослые открыто не говорили. В Сен-Пьере было больше возможностей тайно общаться с Сопротивлением с континента. На мельницу легко можно было пройти незамеченным. И хотя она стояла рядом с шоссе, мельница была расположена так, что если смотреть с дороги, то за колодцем, самой мельницей и домиком нельзя было увидеть ничего, что происходило во дворе.

Бабушка делила свое время между мельницей и домом Ардебер — это придавало ее жизни тот стремительный темп, который она так любила. Теперь в Сен-Дени жили только мы четверо — семья Андреевых. Мы с Сашей снова обрели свои привычные роли и из членов большой коммуны превратились обратно просто в дочку и сына своих родителей, это было приятно, но все-таки мне было одиноко. В свои тринадцать лет я жила жизнью взрослых, но мечтала о друзьях своего возраста. Во времена Петена молодежь была в моде, но в нашей деревне молодежи не было, кроме тех, кто посещал пронемецкий клуб, которым руководили девицы Буррад. На мою радость, я подружилась с мадам Марке, квартирной хозяйкой супругов Калита.

Она была хорошенькой парижской портнихой, вышедшей замуж за состоятельного биржевого маклера. Марке ушли на покой и переехали на Олерон перед самой войной. Моя подруга, недавно овдовевшая, утверждала, что она медиум и имеет связь с потусторонним миром. Шатобриан и Альфред де Виньи, когда были настроены благосклонно, диктовали ей свои новые сочинения. Сидя в темноте, она записывала их тексты в специальную тетрадку. Бабушка однажды присутствовала на одном таком сеансе и была очень впечатлена. К сожалению, мадам Марке не разрешала мне в этом участвовать. «Моя маленькая Ольга, — сказала она. — Ты слишком скептически настроена и можешь смутить духов».

Гостиная мадам Марке была заставлена позолоченными креслами и пухлыми диванами, обитыми розовато-лиловой парчой. На стенах рядом с реалистическими зарисовками ирисов и лилий висели два портрета пастелью в натуральную величину — мадам Марке и ее муж. Мадам Марке была всегда одета в черное, но с парижским изяществом, которое мне очень нравилось. От нее пахло издававшими нежный аромат ирисов духами Quelques fleurs парижского парфюмерного дома Houbigant.

Одним из главных достоинств ее дома была библиотека, полная декадентской поэзии рубежа веков, пикантных романов и таких же пьес. Поскольку у меня не было друзей, а в школу я не ходила, то вознаграждала себя чтением подобных книг. Мне нравились эти намеки на телесную близость, которых совсем не было в целомудренной русской классической литературе. Родители не одобряли французский будуарный юмор, но не вмешивались. Еще несколько лет назад папа разрешил мне читать все, что я захочу, хоть маркиза де Сада, что вызвало негодование у бабушки. Де Сада у мадам Марке не было — приходилось довольствоваться Фейдо.

Теперь, в тесном семейном кругу, родители открыто говорили об участии отца в деятельности Сопротивления. Андрея Калиту недавно тоже приняли в местную ячейку. С материка попросили узнать план расположения немецких батарей на острове, а Калита был единственным гражданским, кроме Клары, кто имел туда свободный доступ. Поскольку отец доверял ему настолько, что даже рекомендовал в Сопротивление, я окончательно уверилась в том, что Андрей Калита и его жена — приличные люди. Хотя я и сохранила некоторые сомнения на их счет, но касались они в основном белого терьера Бебки. Они все трое казались мне слишком легкомысленными. В 1943 году, несмотря на чтение фривольной литературы, я судила людей слишком строго.

Отец, полковник Мерль и другие члены олеронской ячейки предлагали разные варианты нападения на немецких солдат или подрыва немецкой военной техники, однако лидеры Сопротивления на континенте эти предложения не приняли. Они хотели избежать репрессий в отношении мирного населения, которые неминуемо последовали бы за актами террора против оккупационных войск. Ведь так уже не раз происходило в других местах. Мой отец и полковник Мерль вели себя как строптивые подростки. Мысль о том, что немцев могут победить без их участия, была невыносима и для них, и для бабушки, которая по природе своей всегда была активисткой. Они с полковником вели жаркие споры на эту тему. Бабушка даже примирилась с тем, что полковник при ней назвал Клару cette garce (эта стерва). Она свято верила, что произошла трагическая ошибка, и Клару, которая жертвовала собой ради других, осуждают несправедливо. Бабушка считала, что однажды общество ее оправдает.