Законы красного рынка: как торгуют человеческой плотью

Отрывок из книги Скотта Карни

Мы привыкли к наличию рынков трех цветов — белого, серого и черного. Американский журналист и антрополог Скотт Карни утверждает, что существует еще один, красный, на котором продают и покупают тела людей — как в виде отдельных «запчастей» (кровь, сперма, яйцеклетки, внутренние органы, скелеты), так и целиком, когда речь идет об усыновлении детей иностранцами. Вопреки распространенному убеждению, доля криминала на этом рынке — глобальном и многомиллиардном — не превышает 10%, остальные операции происходят в рамках легального или почти легального товарооборота, который, однако, никто так не называет, поскольку мы не привыкли считать человеческую плоть товаром. Между тем, полагает Карни, именно эта лицемерная стыдливость препятствует развитию нормальных экономических отношений в сфере, остро нуждающейся в том, чтобы стать более открытой и прозрачной, а значит, более легальной и справедливой. Прочитайте послесловие к его книге, русский перевод которой скоро выйдет из печати.

Скотт Карни. Красный рынок. Как устроена торговля всем, из чего состоит человек. М.: Бомбора, 2021. Перевод с английского Александра Коробейникова. Содержание

Послесловие
Ода Лоретте Хардести

В конце 1946 года молодая женщина в длинной юбке и белой блузке, расшитой яркими цветами, принесла мольберт с холстом на кладбище Сан-Мигель-де-Альенде в Мексике. Обветшавшие деревянные кресты, ныне уже давно сгнившие, торчали из грязи под странными углами, а на земле валялись кучи костей. Бедренные кости, ребра, беззубые черепа выглядывали из разрытой почвы и смешивались друг с другом в таком беспорядке, что невозможно было бы сказать, кому какие кости принадлежали при жизни. Двое мальчишек смотрели, как женщина углем рисует на холсте мрачную сцену. Лоретта Хардести из Батта, штат Монтана, отправилась к югу от американской границы, чтобы учиться в Академии изящных искусств Мехико.

В нескольких метрах от нее фотограф немецкого происхождения, бежавший от преследований на родине и изменивший имя на мексиканское Хуан Гусман, направил объектив на эту сцену и снял серию фотографий. Одна из них появилась в выпуске журнала Life от 4 января 1947 года*Автор ошибся. На самом деле соответствующая фотография появилась в номере Life of 5 января 1948 года. — Прим. «Горького»..

Статья имела такой невероятный успех, что академия, в которой тогда училось всего пятьдесят американских студентов, на следующий год получила более 6 000 заявлений. Фотография произвела благоприятное впечатление на новое поколение американских солдат, которые решили, что дешевая жизнь и рисование черепов и обнаженных моделей в Мехико гораздо приятнее, чем сводить концы с концами, вернувшись домой.

Академии впервые пришлось отказывать абитуриентам в приеме. Академии требовались тела двух типов: живые студенты, способные платить рыночную сумму за обучение, и мертвые тела — материал для анатомического рисунка. Фотография в Life поразительна не потому, что изображает какое-то ужасное преступление, а благодаря контрасту, который производит появление красивой молодой женщины на усеянном мертвыми костями поле. Студенту художественной школы безразлично, почему кости оказались вырытыми из могилы: достаточно того, что они представляют собой хороший предмет для изучения анатомии. Гусман и Хардести — пассивные наблюдатели цепочки поставок, которая берет свое начало в человеческой трагедии.

Каждую ночь кладбищенский смотритель в Колкате Мохаммед Мулла Бокс обходит деревенское кладбище и решает, безопасно ли оставить тела без присмотра или все же стоит провести бессонную ночь, прислушиваясь, не начали ли где-то копать. Он понимает, что новый налет — лишь вопрос времени и что с одной бамбуковой дубинкой он не сможет остановить грабителей. Для жителей деревни Харбати расхищение могил — безусловное зло, а не абстракция.

После почти четырехлетнего изучения красных рынков меня больше не шокируют кровавые подробности вскрытий или те пределы, до которых преступники готовы дойти в поиске человеческих материалов. Меня скорее удивляет то, что для нас все еще нормально пожимать плечами и считать эту цепочку поставок неизбежной.

В большинстве случаев мы спокойно относимся к идее покупки тел и их частей, если только не знаем, откуда они берутся. В идеале нам хотелось бы покупать человеческие почки так же, как и остальное мясо в универмаге: герметично упакованными в пластик на лотке из пенопласта и без намека на источник — скотобойню. В принципе мы понимаем, что появление человеческого тела на рынке — результат чьей-то жертвы, но подробности нам ни к чему.

Многие из нас знакомы с кем-то, чья жизнь была спасена срочным переливанием крови, или с кем-то, кто усыновил ребенка из-за рубежа. Некоторые встречали людей, которым помогло репродуктивное лечение или кому удалось продлить жизнь благодаря пересадке органа. Разумеется, мы знаем врачей, которые изучали анатомию на реальных человеческих скелетах; все мы принимали лекарства, ранее протестированные на людях.

Все это существует, что не так-то плохо. Некоторые из важнейших достижений науки стали возможны только благодаря тому, что мы относимся к людям как к средству. То, каковы мы как люди, во многом определяется тем, каковы мы как мясо. И по большей части нам удается успешно лавировать между своими физическими телами и тем, что мы, за неимением лучшего слова, называем душой.

Криминальные и неэтичные красные рынки имеют куда меньший размах, чем их вполне законные конкуренты. Согласно Всемирной организации здравоохранения, в мире около 10% органов для пересадки приобретается на теневых рынках. В принципе эта цифра относится и ко всем остальным рынкам торговли человеческими телами.

Ставки высоки. И наше самоощущение в обществе зависит от того, как мы относимся к этим 10 процентам. Позволим ли мы кровавым посредникам и похитителям детей заниматься и дальше своим бизнесом, закроем ли на это глаза как на неизбежные издержки? Наличие множества посредников в деле купли-продажи почек и эксплуатируемых продавщиц яйцеклеток из Восточной Европы и бывшего советского блока в той же степени связано с глобальным экономическим неравенством, что и с нашим отношением к красным рынкам. Возможно ли вообще учредить систему, при которой вред, наносимый всеми красными рынками, сводился бы к минимуму?

Сокращение числа преступлений — не только юридическая проблема; ее решение должно быть связано с фундаментальной переоценкой наших долговременных убеждений в святости человеческого тела, экономики, альтруизма и личного пространства. Нам нужно перестать расценивать спрос на тела и человеческие ткани как на вечную проблему, разрешить которую может лишь увеличение предложения. Однако спрос на органы, волосы, детей для усыновления и кости — это прежде всего функция от общего (и выявленного) предложения. Если в Азии кости находятся в свободном доступе, кто-то найдет способ ими воспользоваться. Если на рынке появится больше почек, врачи посчитают, что в пересадке нуждается больше больных. Чем больше агентства по усыновлению будут показывать переполненные детские дома, тем больше семей захочет взять детей оттуда к себе. И чем больше яйцеклеток появится на открытом рынке, тем чаще за ними будут летать в другие страны потенциальные реципиенты.

Спрос сам по себе смысла не имеет. Наличие высокого спроса на гоночные машины, атомные бомбы, первые издания комиксов о Супермене и часы Rolex не значит, что мы можем или даже должны увеличивать их производство в мире. Без предложения спрос немыслим.

Возьмем для примера кровь. Хотя большие объемы доступной крови в первой половине прошлого века позволили хирургам разработать новые прогрессивные методы операций, некоторые религиозные группы — прежде всего сайентологи — не признавали переливания крови ни в каком виде. За много лет полное отсутствие спроса на человеческую кровь среди этих людей привело к частным инвестициям и со временем к значительным подвижкам в области бескровной хирургии. Сначала врачи не стеснялись лить кровь, чтобы развить хирургическое мастерство; однако когда оказалось, что обычные процедуры переливания крови подходят не всем, то запрет переливаний породил технологический бум, который привел к сокращению кровопотерь при операциях. Сейчас в больницах США и Европы многие операции проходят бескровно или почти бескровно. Хотя науке еще предстоит добиться многого, когда-нибудь появятся искусственные органы, и тогда живые органы для пересадки не будут нужны.

Еще важнее, что невозможно построить экономическую систему, которая опиралась бы только на альтруизм как источник сырья. В идеальном мире никто не стал бы покупать или продавать другое человеческое существо — все было бы основано на взаимовыгодном обмене и доброй воле. Однако наш мир не таков. Очень мало кто просто по доброй воле расстался бы с почкой или яйцеклетками или стал бы рисковать здоровьем, участвуя в клинических исследованиях. Хотя я не верю, что коммерческие отношения и купля-продажа человеческих органов положат конец черным рынкам, лицемерное использование альтруизма как оправдания покупки дешевого сырья, конечно, едва ли служит общему благу. Скромная оплата, предназначенная для тех, кто вынужден торговать своими телами, заставляет продавать органы тех, кто не может выбраться из нищеты.

На рынке международных усыновлений альтруизм иногда приводит к еще более извращенным результатам. Вместо того чтобы помогать детям в детских домах, некоторые сомнительные агентства пользуются платой за усыновление, которая вообще-то должна была идти на поддержку благотворительности, для спонсирования криминальных мероприятий. Хотя на бумаге и в зале Конгресса все выглядит очень хорошо, альтруизм — это попросту недостаточно надежное основание для сбора и перераспределения человеческих органов. В лучшем случае альтруизм дает недостаточную мотивацию для поставок на красные рынки, а в худшем оказывается лишь удобным прикрытием для безжалостной эксплуатации доноров.

Наконец, красные рынки процветают лишь в том случае, если законные рынки торговли телами и их частями непрозрачны. Любой этичный обмен человеческими тканями или органами может состояться лишь при условии полной прозрачности цепочки поставок.

Даже в лучших больницах США почти невозможно узнать, какой именно донор с констатированной смертью мозга отдал свои органы, чтобы другой человек мог жить. В большинстве агентств по усыновлению предпочитают держать в тайне личность биологических родителей, чтобы защитить их от возможных неприятных вопросов, а врачи и медсестры стирают из официальных бумаг имена доноров яйцеклеток. Хотя намерения обычно благородные, все это только облегчает нечестным посредникам сбор органов у не желающих того доноров, похищение детей и встраивание их в поток усыновления, кражу крови у заключенных и эксплуатацию женщин с целью получения у них яйцеклеток опасными для здоровья способами. И каждый раз преступники под предлогом сохранения личных данных сохраняют неуязвимыми свои подпольные цепочки поставок.

Обезличивание человеческих тканей — одна из главных ошибок современной медицины. Нашей целью в этом веке должно стать встраивание в цепочку поставок конкретной человеческой личности и возвращение органам и тканям имен их прежних обладателей. На каждом пакете с кровью должно быть подписано имя донора, каждый усыновленный ребенок должен иметь полный доступ к своей истории, каждый пациент, которому пересаживают орган, должен знать, кто ему этот орган предоставил.

Это потребует от нас значительных изменений в самом понимании первичного и повторного использования человеческих органов. У каждого человека есть история, которую нужно рассказывать, когда его тело пускается в путь по красному рынку. Мы появляемся на свет не как продукты, которые по природе своей предназначены для коммерческого обмена. Но все мы, несомненно, оказываемся покупателями на красном рынке. И чем быстрее мы это признаем, тем быстрее сможем что-то с этим сделать.

Таким образом, к покупке частей тела нужно подходить с теми же стандартами, что и к покупке подержанных автомобилей. Продавать краденые автомобили нелегально, нельзя и торговать машинами, которые вот-вот развалятся. Разумные покупатели всегда читают отчеты об авариях, прежде чем решиться на приобретение подержанного автомобиля. И если истории автомобилей известны, то свободным должен быть и доступ к истории тел. Почему приемные родители не могут отследить место проживания биологических отца и матери усыновленного ими ребенка, а покупательница яйцеклетки для имплантации — получить доступ к анамнезу донора? Почему мы не должны знать, чей скелет висит в шкафу нашего врача?

Прозрачность, конечно, не решит всех проблем. Преступники, разумеется, найдут способы подделать документы, придумать новые истории доноров и продолжить свою криминальную деятельность новыми, еще более изобретательными способами. Государственные границы и различия в законодательствах позволяют им легче заметать следы. Однако четкий документооборот даст возможность сразу отметить тех, кто действует с нарушениями.

В 1946 году Лоретта Хардести спокойно зарисовывала кости мексиканских крестьян, не особенно задумываясь о том, каким образом они оказались на поверхности. Сейчас, более чем шестьдесят лет спустя, мы, надеюсь, можем задавать вопросы, которые ее не интересовали.