5 книг о том, что такое исследования звука — «Горький»

Сперва кажется, что стремление говорить о звуке заведомо обречено на поражение. Слово, будь это даже глагол, не в силах схватить все то многообразие и силу аудиальных феноменов — свиста, скрипа, стука, гудения, гула, треска, жужжания, шелеста, звона, шороха, шума (продолжите этот ряд), — с которыми мы сталкиваемся каждый день (даже сейчас, читая эти строки). Мертвая буква языка словно бы противоположна ускользающей материи и событийной природе звука. Вполне вероятно, именно поэтому важнейший конфликт в истории искусства между двумя предельно близкими, и в то же время далекими формами выражения — поэзией и музыкой — может разрешиться только молчанием.

Тем не менее культура и сам быт настойчиво требуют нарушить эту сакральную тишину. Жак Лакан неоднократно напоминал, что у ушей нет век, они не могут быть закрыты: человек постоянно уязвим перед звуком, от него невозможно скрыться. И не нужно — в противном случае это грозило бы нам сумасшествием. Удивительно, но в истории культуры звук всегда был под подозрением, он слишком долго оставался на обочине любых гуманитарных исследований и ассоциировался с чем-то ненадежным, темным, не внушающим доверия. Истоки этого подозрения можно увидеть в рационалистической эпистемологии Нового времени, полагавшейся на зрение — которое может схватить объект в статике и аналитически препарировать его — как на единственный верный способ суждения о мире. Если глаз неразрывно связан со знанием, то слух — с его обратной стороной. Попробуйте найти в языке фразы, выражающие отношение к фактам или их оценку, связанные со слухом. Уверен, что вам придется сильно постараться.

Развеять подобное подозрение стремится дисциплина, или даже сеть дисциплин, которую для удобства называют sound studies. Подобное словосочетание появляется в академическом жаргоне на рубеже тысячелетий, однако рекурсивно мы можем найти истоки звуковых исследований гораздо раньше. Начиная с конца XIX века, времени изобретения звукозаписи и других технических медиареволюций, звук становится предметом детальной рефлексии. Особенно примечательны в этом отношении 50–60-е годы прошлого века: именно в это время происходит радикальная трансформация как музыки, так и интеллектуального настроения. Не будет преувеличением сказать, что одной из главных задач гуманитаристики второй половины XX века являлись пересмотр и переоценка ключевых нарративов проекта Просвещения.

Слух и шире — сам звук — оказались одним из ресурсов, благодаря которым подобная переоценка может произойти. Так называемый «антропологический поворот», утверждающий, что человек — это место, где пересекаются политические, социальные и эстетические диспозитивы, оказался невероятно внимательным к нашим сенсориальным возможностям. Проще говоря, наши суждения о мире напрямую зависят от того, с помощью каких чувств мы его познаем. Парадоксальным образом, «неуловимость», «текучесть», «фантомность» звука — качества, которые до этого оценивались в негативном ключе, — оказались невероятно созвучны контингентному опыту повседневности в эпоху позднего капитализма.

Именно поэтому довольно трудно очертить методологические рамки звуковых исследований. Sound studies активно задействуют ресурсы антропологии, этнологии, социологии, урбанистики, литературоведения, критической теории, философии техники, феноменологии, материалистической онтологии и даже экономики. Несмотря на молодость и некоторую экзотичность этого междисциплинарного поля, в портфеле любого большого академического издательства есть серия, посвященная самым разнообразным проблемам аудиальной культуры.

Однако амбиции текстов, собранных в этой подборке, простираются далеко за пределы традиционной проблематики звуковых исследований. Перечисленные авторы не просто описывают то или иное явление звуковой культуры или искусства, но напрямую ставят под вопрос взаимоотношения видимого и слышимого, звука и языка, полагая, что подобная процедура позволит переозначить горизонты философии и жизни как таковой.