Истоки социального магнетизма: как нейронные сети подталкивают людей жить вместе

Через несколько дней после рождения мозг детей уже обладает функциональными связями, необходимыми для узнавания лиц и мест, с младенчества человек может рассуждать, делать выбор и подражать другим. Это происходит благодаря системе зеркальных нейронов, с помощью которой люди распознают действия и эмоции окружающих, обучаются новым коммуникативным навыкам путем эмпатии и подражания, а на основе полученной и интерпретированной информации понимают, кому нужна помощь, кто готов к общению, а кого следует избегать.

Создатель термина «когнитивная нейронаука», профессор психологии Калифорнийского университета в Санта-Барбаре и директор Центра по изучению разума Майкл Газзанига исследовал, как соотносятся мозг и разум, и посвятил этому книгу «Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии», вышедшую в России в издательстве Corpus и переведенную Алёной Якименко. В рассуждении о том, как мозг обусловливает людскую социальность, учёный объясняет, почему человек создан для того, чтобы общаться, как проходила эволюция общественных процессов, по какой причине размер социальных групп ограничен и какое значение в эволюции людей сыграл переход к оседлости.

Если вы поднимете младенца и начнете показывать ему язык, в какой‑то момент он тоже станет показывать вам язык. Как будто у вас двоих происходит небольшое милое социальное взаимодействие. Ребенок этому не учился. Похоже, он автоматически имитирует ваши действия, а кажется, что контактирует с вами социально. Вы, должно быть, не считаете, что это высокоуровневое взаимодействие, однако это оно. Ребенок смотрит на вас, расценивает как поддающегося имитации (то есть как одушевленный объект, а не лампу), видит ваш язык, понимает, что и у него такой есть, обнаруживает с помощью всех своих мышц, которые способен контролировать, какая из них язык, и высовывает его. Но это же младенец! Как он узнал, что язык есть язык, — и понимает ли он это? Откуда он знает, как пользоваться той нейронной системой, которая отвечает за язык и двигает им? Почему он вообще это делает?

Младенцы впервые входят в социальный мир через подражание. Они понимают, что подобны другим людям, и имитируют их действия, но не действия предметов ‌ . Ведь человеческий мозг имеет специальные нейронные сети для распознавания биологического движения и движения неодушевленных предметов, а также особые сети для распознавания лиц и мимики ‌ . Пока младенец не научится сидеть, держать голову и говорить, он мало что может сделать, для того чтобы войти в социальный мир и сформировать связь с другим человеком. Но он способен имитировать. Когда вы держите младенца, то, что вас двоих связывает в социальном мире, — это его подражание вашим действиям. Он не просто лежит на руках, как тяжелый кулек, но реагирует таким способом, что вы можете установить с ним связь.

В конце прошлой главы я высказал предположение, что ответственность — результат социального взаимодействия и что разум накладывает ограничения на мозг. Теперь нам предстоит выяснить, как мы встраиваем социальную динамику в личный выбор, как догадываемся о намерениях, эмоциях и целях других ради выживания, а также как социальный процесс ограничивает индивидуальный разум. Американцев раздражает мысль, что отдельные люди ограничены социальным процессом. В конце концов, наша страна поддерживает жесткий индивидуализм. Она вдохновила целое поколение отправиться на вольные хлеба под лозунгом «Иди на запад, молодой человек, иди на запад!» и сделала своим символом одинокого ковбоя. Когда Генри Форду сказали: «Мистер Форд, один человек, Чарльз Линдберг, только что в одиночку перелетел Атлантический океан», — он ответил: «Эка невидаль, подумаешь. Сообщите мне, когда океан преодолеет группа». Наше индивидуалистическое мышление, вообще говоря, повлияло на то, как мы подошли к исследованию человека и функций мозга и на чем именно сосредоточились. Мы уже много знаем об индивидуальной психике, но только сейчас начали постигать нейробиологические аспекты социальных взаимодействий.

C тандартная комплектация: рождены, чтобы быть социальными

Оказывается, мы созданы для социальных взаимодействий. Многие социальные способности достались нам уже встроенными с рождения. Преимущество врожденных способностей, несомненно, заключается в том, что они работают сразу же и не требуют освоения, в отличие от всех навыков выживания, которым мы учимся. Дэвид и Энн Примак приступили к изучению интуитивных социальных навыков с выяснения, какие социальные понятия доступны малышам (если какие‑то вообще доступны). В начале 1940‑х годов было доказано, что люди приписывают желания и намерения геометрическим фигурам, когда те двигаются на экране якобы осмысленно и целенаправленно (как двигались бы животные) ‌ . Супруги Примак продемонстрировали, что даже младенцы в возрасте 10–14 месяцев автоматически начинают считать, будто наблюдаемые объекты обладают намерениями, когда те якобы двигаются самостоятельно и целенаправленно. И, что еще важнее, малыши положительно или отрицательно оценивают взаимодействие между предметами, обладающими намерениями ‌ . Эту работу продолжили Кили Хэмлин, Карен Уинн и Пол Блум. Они показали, что младенцы уже 6–10 месяцев от роду оценивают других по социальному поведению. Малыши смотрели видео, в котором одушевленный треугольник с глазками пытается взобраться на холм, а ему либо помогает, подталкивая, круг, либо мешает, толкая, квадрат. После просмотра детям предлагали выбрать круг или квадрат, лежавшие на подносе, и они хватали «помощника» — круг ‌ . Способность оценивать других людей важна для навигации в социальном мире. По‑видимому, даже малыши, еще не научившиеся говорить, могут разобраться в том, кто помогает, а кто нет, — очевидное преимущество для ребенка, которому нужна многолетняя помощь, чтобы выжить.

Феликс Уорнекен и Майкл Томаселло изучали, когда сами дети начинают помогать другим. Оказалось, что малыши не старше четырнадцати месяцев уже оказывают помощь из альтруистических побуждений. Без поощрения или похвалы они поднимают предметы, которые кто‑то случайно уронил, и возвращают их хозяину ‌ , даже если порой приходится прерывать интересное занятие ‌ . Это, разумеется, предполагает не только понимание, что у других людей есть цели и каковы они, но и альтруистическое поведение по отношению к чужим — эволюционно редкое явление, которое присуще еще нашим родственникам шимпанзе и, как мы видим, уже проявляется у детей четырнадцати месяцев ‌ . Получается, оказание помощи — нечто, происходящее естественным образом, а не то, чему надо непосредственно обучать. Другие исследования лаборатории Томаселло показали, что, в отличие от шимпанзе, двенадцатимесячные дети охотно делятся информацией. Если они знают, где находится предмет, который кто‑то ищет, то на него показывают ‌ . Интересно, что альтруистическое поведение, по всей видимости, врожденное у людей, подвергается влиянию социального опыта и усваиваемых культурных норм ‌ . Маленькие дети к трем годам начинают подавлять некоторые проявления естественного альтруистического поведения. Они становятся более избирательными в том, кому помогать. Чаще они делятся с теми, кто делился до этого с ними ‌ . Так же поступают и шимпанзе ‌ , проявляя по меньшей мере некоторые признаки взаимного альтруизма. Социальные нормы и правила также влияют на альтруистическое поведение детей дошкольного возраста ‌ .

Истоки социального поведения: один в поле не воин

Как сформировалось такое социальное поведение? Когда я размышляю об эволюции социальных процессов у человека, то выделяю в их развитии два этапа. Эволюционные психологи постоянно призывают нас не забывать о среде обитания наших предков: окружающие территории были очень редко заселены. Даже еще за 10 тысяч лет до нашей эры, когда глетчерный лед последнего ледникового периода отступал в Северной Америке, людей было очень мало. Когда ранние гоминиды объединились в небольшие группы для защиты от хищников и совместной охоты, стала развиваться социальная адаптация. На протяжении большей части истории человечества источники пищи были разбросаны на огромной площади, а эти малые группы вели кочевой образ жизни. Только совсем недавно население стало плотным, чему способствовало развитие сельского хозяйства и переход к оседлому образу жизни. Фактически, число людей, живших в 1950 году, примерно равнялось числу тех, кто жил на протяжении всей предыдущей истории мира.

С увеличением плотности населения начался второй этап. Люди стали приспосабливаться к жизни во все более населенном социальном мире и к правилам, его регулирующим. Сейчас на планете 7,3 миллиарда людей — это число почти втрое превышает показатель 1950 года. Поразительно, но мы как биологический вид становимся менее агрессивными и достаточно хорошо ладим друг с другом (вопреки тому, что вы можете услышать в вечерних новостях). Хотя возмутители спокойствия — все еще большая проблема, их, вообще говоря, очень мало, возможно, 5% населения. Как вид, мы не любим убивать, обманывать, воровать и применять насилие. Это наводит на размышления о наших социальных взаимодействиях и о том, как наша психическая жизнь созависима с другими. Как мы распознаем эмоциональные состояния других людей, чтобы их понять, и как мы пришли к моральным и социальным нормам, в соответствии с которыми живем? Эти правила усвоенные, врожденные или и то, и другое? Какие у нас есть способности, чтобы ориентироваться во всех социальных взаимодействиях, с которыми мы ежедневно сталкиваемся, и как эти способности возникли? Разумные ли мы существа, живущие по системе личных правил, или существует групповая динамика, которая может нас себе подчинить? Оказавшись один в какой‑то ситуации, ведет ли человек себя так же, как если бы он был в группе?

Для танго нужны двое

Постепенно нейробиологи и психологи осознали, что нельзя просто наблюдать поведение одного мозга. Асиф Газанфар изучает вокализацию макак и человека в Принстонском университете. Он отмечает, что при этом происходят динамические взаимоотношения не только между разными частями мозга, но также и с другим животным, которого слушают. Голосовые сигналы одной обезьяны модулируют процессы, происходящие в мозге другой. Это справедливо и для людей. Ури Хассон из того же университета регистрировал мозговую активность двух разговаривающих друг с другом людей с помощью функциональной магнитно‑резонансной томографии. Он обнаружил, что активность мозга слушающего повторяла активность мозга говорящего, а некоторые зоны даже демонстрировали предсказуемые предвосхищающие реакции. Когда подобные реакции наблюдались, собеседники достигали лучшего взаимопонимания ‌ . Поведение одного человека может влиять на поведение другого. Как мы теперь знаем, чтобы более полно понять расстановку сил в игре, главное — рассматривать всю картину целиком, а не просто один мозг сам по себе.

Эта идея осенила приматологов много лет назад. В 1966 году Элисон Джолли закончила статью о социальном поведении лемуров такими словами: «Таким образом, зачатки общественности приматов, по‑видимому, предшествовали развитию их интеллекта, сделали этот процесс возможным и предопределили его природу» ‌ ‌ .

Большой мозг и конкуренция

Сформулировано много теорий, объясняющих, какие силы неустанно подстегивали увеличение размеров человеческого мозга. Считается, что в процессе естественного и полового отбора действовали два главных фактора: пищевой рацион с достаточным количеством калорий, чтобы прокормить мозг большего объема, становящийся все более метаболически затратным, и трудности, связанные с жизнью в большой группе (тот «социальный мир», который был необходим для охоты, собирательства и защиты от хищников). Объединение в социальные группы привело к новым проблемам, включая конкуренцию с другими за ограниченные ресурсы — как за пищу, так и за потенциальных половых партнеров. Наблюдение Элисон Джолли и последующие результаты других исследований позволили Ричарду Бирну и Эндрю Уайтену из Сент‑Эндрюсского университета в Шотландии выдвинуть так называемую гипотезу социального мозга. Они предположили, что приматы обладают более сложными социальными навыками, чем неприматы, и что жить в социальных группах со сложными внутренними связями — больший вызов, чем иметь дело с физическим миром. (Все знают, что проще починить тостер самому, чем обращаться в сервисную службу.) Когнитивная проблема выживания во все более и более многочисленных социальных группах послужила стимулом к увеличению объема мозга и улучшению его работы ‌ .

Большинство обезьян, в том числе человекообразных, живут в длительно существующих группах, так что их главные конкуренты за доступ к ресурсам — хорошо знакомые представители собственного вида. Такая ситуация благоприятствует тем особям, которые могут свести на нет соперничество, используя тактику манипуляции, а искусное манипулирование определяется обширными социальными знаниями. Поскольку конкурентное преимущество выявляется в сравнении со способностями других особей в популяции, начинается гонка вооружений, в которой совершенствуются социальные навыки, что в конечном счете уравновешивается высокими метаболическими затратами на ткань мозга ‌ .

Чтобы добиться успеха в социальной группе, одной конкуренции мало. Необходима также кооперация, иначе такая деятельность, как совместная охота, станет бесполезной. Размышляя об этом, специалисты по психологии развития и сравнительной психологии Хенрике Молл и Майкл Томаселло предложили выготскианскую гипотезу интеллекта (названную по имени Льва Выготского, русского психолога первой половины XX века ‌ ). Они полагают, что отдельные аспекты познавательной способности, хотя в целом она обусловлена преимущественно социальной конкуренцией, складываются на основе именно социальной кооперации, которая необходима для создания, например, сложных технологий, культурных учреждений и систем символов ‌ . По мнению исследователей, эти аспекты — когнитивные навыки постановки общих целей, совместного внимания и намерений, кооперативного общения — присущи исключительно человеку.

Чем больше группа, тем больше мозг

Оксфордский антрополог Робин Данбар выявил одну социальную составляющую, которая играет роль движущей силы эволюционного увеличения мозга. Он обнаружил, что для каждого вида приматов характерен определенный размер социальной группы, а с ним коррелирует объем мозга особей: чем больше неокортекс, тем больше социальная группа. Также выяснилось, что для данного размера группы человекообразным обезьянам требуется больший неокортекс, чем другим приматам ‌ . Принимая во внимание, что в типичной социальной группе шимпанзе состоит около 55 особей, Данбар вычислил исходя из объема человеческого мозга, что для людей средний размер социальной группы — около 150 участников ‌ . Затем он стал изучать реальные человеческие социальные группы, и оказалось, что для них предсказанный размер оставался неизменным с доисторических времен до наших дней. Такой была не только численность родственных групп наших предков, охотников‑собирателей, которые раз в год встречались все вместе на традиционных обрядах. Столько же членов в современных обществах охотников и собирателей, а также пунктов в рождественских поздравительных списках ‌ . То же справедливо и для социальных сетей в интернете. Данбар обнаружил, что даже люди, у которых сотни сетевых друзей, общаются с ограниченным их числом. «Любопытно, люди могут иметь 1,5 тысячи сетевых друзей, однако, если проверить трафик веб‑сайта, выяснится, что поддерживают они тот же ближний круг общения приблизительно из 150 человек, как и в реальном мире» ‌ .

Исследования показали, что 150–200 человек — то число людей, которое управляется без иерархической организационной структуры ‌ . Это такое количество людей, с которыми человек может сохранять контакт, поддерживать устойчивые социальные отношения и которым охотно готов помогать. Но все же почему размер наших социальных групп ограничен? В социальных взаимодействиях мы используем пять когнитивных способностей. Мы должны:

1. интерпретировать зрительную информацию, чтобы распознавать людей,
2. запоминать лица,
3. запоминать, кто с кем в каких отношениях состоит,
4. обрабатывать эмоциональную информацию и
5. умело обращаться со сведениями о взаимоотношениях.

По мнению Данбара, лимитирующий фактор — именно последняя способность. Остальные процессы не работают на полную мощность. Умелое использование информации о социальных взаимоотношениях требует дополнительной производительности, так же как и особой специализации, что не относится к первым четырем способностям.

Утрата тяги к перемене мест

Поскольку ход эволюции направляют бесчисленные силы, опрометчиво сосредоточиваться только на каком‑то одном аспекте. Много лет назад мне выпала честь участвовать в работе небольшой исследовательской группы, организованной Леоном Фестингером. В нее также входили Дэвид Примак и социальный психолог Стэнли Шехтер. Леона занимал вопрос, что послужило причиной возникновения разительных отличий нашего вида от остальных животных. Он обратил внимание на то, что одним из возможных следствий социального поведения, повлекшим за собой очень много изменений, был переход от кочевого образа жизни к оседлому. Между 10500 и 8500 годами до нашей эры многие явления, которые накапливались тысячи лет, сошлись вместе и сделали существенное изменение образа жизни возможным. Это был конец последнего ледникового периода. Человек научился добывать огонь и эффективнее охотиться, одомашнил собаку (социализация действительно набирала обороты, раз человек обрел лучшего друга!), стал потреблять больше рыбы и больше нуждаться в зерне злаковых, которое хорошо хранится.

Фестингер заключил, что переход к оседлому существованию стал той кардинальной переменой, которая бесповоротно изменила ход человеческой эволюции. Оседлость позволила людям успешнее размножаться (снизился риск выкидышей и увеличилась частота рождаемости), так что размер группы быстро вырос примерно до 150 человек. Хотя условия окружающей среды и ограниченность доступных природных ресурсов обычно сдерживают рост численности популяции, обусловленный внутренним стремлением к размножению, с человеком это не сработало. Люди оказались способны рано или поздно находить или придумывать решения проблем и по мере своего развития существенно изменять среду обитания. Поэтому, как только сформировались оседлые группы, численность каждой возросла. Около 7000 года до нашей эры кому‑то в голову пришла гениальная идея — и появилось земледелие. Затем, между 6000 и 4500 годами до нашей эры, возникло разделение труда. Оно потребовало большей взаимозависимости в общинах, что, в свою очередь, создало предпосылки расслоения населения по статусу и власти. Постепенно развивались шаманские и религиозные практики, появлялись социальные правила и сплетни, а также моральные установки, которые контролировали и организовывали людские сообщества.

Неудержимое стремление вперед

Наряду с нашими многочисленными автоматическими процессами, условия обитания также влияют на наше поведение, мышление и, возможно, даже геном и меняют их. Примитивное социальное поведение оставалось в значительной степени неизменным до возникновения оседлого образа жизни. Именно оседлость и появившиеся в результате цивилизации подготовили среду, в которой зародилось сложное социальное поведение и начался расцвет социального мозга. Мы подошли к тому, что я называю вторым этапом развития социальных процессов, — к коэволюции с возникшей цивилизацией. Она и сейчас продолжает шлифовать социальные аспекты функции человеческого мозга.

Иллюстрации: Роман Олейник