«Я успел съесть письмо»

Отрывок из книги «Адольфо Камински, фальсификатор»

Большую часть жизни Адольфо Камински занимался подделкой документов. Сначала — для спасения евреев в оккупированной нацистами Франции. Затем — для мигрантов из Европы в Палестину, для борцов за свободу из Африки и Америки. В 2009 году французская писательница Сара Камински выпустила биографию отца — получился приключенческий роман, основанный на реальных событиях. Русский перевод скоро выйдет в издательстве «Книжники». Публикуем фрагмент о первых шагах героя в искусстве фальсификации.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сара Камински. Адольфо Камински, фальсификатор. М.: Книжники, 2022. Перевод с французского Екатерины Кожевниковой

Мы оказались в Париже без сантима в кармане, зато с десятками писем заключенных Дранси, зашитых под подкладки наших пиджаков. Антиеврейские законы в столице соблюдали особенно истово. Свирепствовали вовсю. Мы не носили желтых шестиконечных звезд, но в наших документах теперь красовались красные штампы «еврей». Отныне мы не имели права жить в гостинице, зарабатывать себе на хлеб, даже вернуться в Нормандию не могли. Своеобразное освобождение. Я не бывал в Париже с 1938 года, когда мы перебрались в Вир. Город сильно изменился с тех пор. Повсюду названия улиц на двух языках: по‐французски и по‐немецки. В витринах магазинов таблички: «Евреям вход воспрещен!» А вот и сами евреи на плакатах, злобные, с гигантскими ушами, крючковатыми носами, длинными птичьими когтями. Немецкие офицеры разъезжали в новеньких сияющих автомобилях. Разительный контраст с нищими обносившимися парижанами. Добрые люди посоветовали нам обратиться за помощью во Всеобщий союз евреев Франции. Мы устали бродить как неприкаянные, да и комендантский час приближался. Поневоле последовали совету. В метро честно сели в последний вагон: третий класс, специально для евреев. Только Поль не пожелал ехать с нами, пошел куда‐то еще. Он предчувствовал, что богадельни Союза — ловушки, и был прав. Союз заставлял евреев сотрудничать с нацистами и помогать им во всем.

Пока что нас поселили в доме престарелых в Шуази‐ле‐ Руа, в департаменте Валь‐де‐Марн, накормили и обогрели. За время пребывания в Дранси я так отощал, что у меня ребра выпирали и коленки дрожали. Но как только немного оправился, поспешил к букинистам на набережную Сены за книгами по химии. Мне хотелось освоить изготовление более мощной взрывчатки, чтобы Бранкур и его товарищи могли вновь рассчитывать на меня. После освобождения я сразу отправил аптекарю сухое, краткое послание, просто дал знать, что жив, не привлекая лишнего внимания тех, кто занимался перлюстрацией. Бранкур неожиданно ответил мне быстро, щедро, сердечно. Подбадривал, утешал, напоминал, что при любых обстоятельствах я могу рассчитывать на его помощь. Я не расставался с его письмом, даже ночью клал его под подушку, берег как талисман.

В доме престарелых мы жили вторую неделю, как вдруг под утро, часа в четыре, меня разбудил гул моторов. Внизу затормозили автомобили, как раз под моим окном. Выглянул — полиция! Пока они поднимались по лестнице, я успел съесть письмо Бранкура. Пережевал и проглотил. Не все, только самое главное — письмо было слишком длинным. Последние страницы пришлось порвать и спустить в унитаз. Тут вошли полицейские и сообщили, что у меня всего десять минут на сборы. Я схватил все труды по химии, объемные тяжелые тома, однако по слабости не смог их удержать и выронил. Тогда один из конвойных, вежливый и приятный, услужливо помог мне их поднять. Про себя я усмехнулся: он нес книги, сулившие ему поражение и гибель.

Нас вновь привезли в Дранси. Дежа вю. Дурная бесконечность. Мы будто попали в кошмарный сон. Теперь отец не молчал, вопреки обыкновению он громко возмущался и требовал разобраться. Произошла ошибка. Неразбериха. Действительно, одни говорили: «Их арестовали законно, по приказу свыше». Другие утверждали, что никакого приказа не видели. Нас продержали сутки и отпустили. На выходе мы встретили группу заключенных под конвоем, их только что доставили сюда. Папа удивился, услышав знакомое смешение испанского и идиша. Так говорили евреи в Аргентине.

— Откуда вы?

— Мы аргентинцы.

— А как же соглашения, наша неприкосновенность?

— Все кончено. Теперь хватают всех аргентинцев.

Мы пустились наутек. Разрыв дипломатических отношений между Германией и Аргентиной стал для нас роковым, отныне никто нас не защищал. Папу и меня ни за что бы не отпустили, если бы французская жандармерия, гестапо и администрация Дранси взаимодействовали лучше. Через несколько часов они бы договорились, а мы бы пропали.

И снова мы оказались без крыши над головой, не зная куда податься. Союз евреев поселил нас в восемнадцатом округе, на улице Ламарк. Мы судорожно искали другое пристанище, понимая, что отсрочка не продлится долго и нам нужно спрятаться.
Папа целый день отсутствовал, а вечером собрал семейный совет.

— Я разыскал моих старых друзей, с которыми не виделся много лет. Мы с ними вступили в Бунд еще в России. Они обещали помочь. Дети, нам придется расстаться. Отныне каждый пойдет своей дорогой.

— Даже я? — голос тринадцатилетней Полин задрожал, ей было страшно остаться без нас, совсем одной.

— Вас отвезут за город, на ферму. Пока не знаю куда и как. Сначала нужно раздобыть фальшивые документы. Несите подходящие фотографии. Просили, чтобы их передал кто‐нибудь помоложе. Адольфо, ты справишься, я на тебя рассчитываю. Встречу уже назначили. Я им подробно тебя описал. Кличка связного — Пингвин.

Фальшивые документы... Клянусь, до этого вечера мне бы и в голову не пришло их подделать, таким законопослушным и добропорядочным меня воспитали...
Вскоре я стоял с книгой в руках у памятника Мольера напротив Коллеж‐де‐Франс, как договаривались. Мимо без конца сновали прохожие, в основном студенты. Я ждал, но ко мне никто не подходил. Я пристально всматривался в лица тех, кто казался мне похожим на борцов Сопротивления. Почему‐то я представлял, что связной будет непременно как Жан Байер: высокий, стройный, уверенный в себе, дерзкий.

— Адольфо!

Я резко обернулся и едва не налетел на маленького полного кудрявого брюнета, который приветливо улыбался мне как старому другу, чтобы наша встреча не выглядела подозрительной.

— Пингвин?

Он огляделся по сторонам: не следит ли кто за нами? Затем повел меня в Коллеж‐де‐Франс.

— Фотографии принес?

Я тут же сунул их ему потихоньку, а он незаметно спрятал в карман, продолжая беседовать и прогуливаться по коридору как ни в чем не бывало.

— Постараемся, чтобы настоящие и вымышленные инициалы совпадали. Ты в каком году родился?

— В 1925‐м.

— Поставим 1926‐й, помолодеешь, чтобы избавиться от всеобщей трудовой повинности. В графе «профессия» напишем: студент.

— Нет, так не пойдет. Я должен зарабатывать на жизнь.

— Знаешь какое‐нибудь ремесло?

— Ну да, я красильщик.

Тут один из студентов нагнал нас и пошел рядом. Пингвин мгновенно сменил тему.

— Люсьен! Ты помнишь ее? Представь, на днях я случайно встретил ее на улице. Изучает право. По‐прежнему живет с родителями.

Студент свернул за угол, Пингвин вновь заговорил серьезно:

— Так ты красильщик?

— Верно!

— Стало быть, умеешь выводить чернильные пятна?

— Еще бы! Лучше всех. Ведь я и химией увлекаюсь.

— А как насчет несмываемых чернил?

— Таких не существует. Любое пятно можно вывести.

Мы поравнялись с компанией студентов, и Пингвин заговорил о нашем общем знакомом, который умудрился подхватить грипп и просил передать мне свои извинения: завтра, к сожалению, он не сможет прийти ко мне в гости. Я понял правила игры и поддержал банальный обмен любезностями. Оставшись одни, мы продолжили разговор.

— Синие чернила «Ватерман» никак не поддаются, мы все перепробовали, ничем их не сотрешь. А ты что посоветуешь?

— Пока не знаю. Надо бы их исследовать, узнать состав.

— Состав известен: метиловая синь.

— Тогда нет ничего проще. Нужна молочная кислота для реакции восстановления.

— Ты уверен?

Уверен ли я? Не сомневайтесь! Я рассказал Пингвину про маслобойню в Вире, про то, сколько книг по химии я прочел, про пятна, выведенные с одежды, про мыло, свечи, соль и даже про взрывные устройства. Он внимательно оглядел меня и задал вопрос, который я больше всего мечтал услышать:

— Хочешь работать у нас?

Через два дня мы встретились на том же месте в тот же час, и я получил фальшивые документы для всей семьи. Отныне Анхель, Полин и я получили фамилию Келлер, отца теперь звали Жорж Верне. Я стал Жюльеном Адольфом. Сопротивление сделало нас «чистокровными», выдало нам французское гражданство.

Мы стояли на улице, кругом прохожие, поэтому Пингвин заговорил о своей двоюродной сестре, чей жених сбежал накануне свадьбы... Болтал‐болтал, я все боялся, что долгожданного предложения о сотрудничестве он больше не повторит. Я до этого две ночи не спал, все волновался и думал. Прощаясь, Пингвин посоветовал мне переселиться во Дворец молодежи, благотворительное учреждение протестантской Армии спасения. И добавил:

— Мы сами с тобой свяжемся.

Три дня меня испытывали, проверяли, достоин ли я стать подпольщиком. Студент медицинского факультета, проживавший здесь же, во Дворце, навещал меня каждый вечер и был таким дружелюбным, даже чересчур... Задавал как бы невзначай множество вопросов обо мне, моем прошлом, моих родных. Я неизменно придерживался официальной версии: красильщик, зовут Жюльен Келлер, у моего отца ферма неподалеку от Лиона. На четвертый день медик пришел ко мне вместе с Пингвином, и они отвели меня в гостиницу на площади Мобер. В обычном номере нас ожидали двое, лет двадцати пяти, представились скаутскими кличками — Жираф и Цапля. Они не спрашивали ни о чем, сами все обо мне разузнали за это время. По их репликам я догадался, что им досконально известна вся моя биография, даже то, как умерла мама... Жираф усадил меня за стол, положил передо мной чистый бланк удостоверения личности и попросил перенести на него данные с предложенной шпаргалки. Аккуратно вписать слова в каждую графу безукоризненным почерком работника мэрии, клерка, который с отличием окончил среднюю школу. Таков был обряд инициации. Кто угодно справился бы с этой задачей, но почему‐то я ужасно волновался. Мой первый опыт подделки! Никогда не забуду полутемный номер, запах дерева от стола, крошечную настольную лампу, чернильницу, перьевую ручку... Пингвин, Жираф и Цапля через плечо внимательно наблюдали за моей рукой в торжественном молчании. Я поставил внизу истинно французскую витиеватую подпись и передал им готовое удостоверение. Я прошел испытание, пересек черту, сделал первый шаг, не зная, что отправляюсь в долгий путь, что стану на всю жизнь фальсификатором.