Как шепелявый Аристотель борца Платона брыкал

Отрывок из книги «Книготорговец из Флоренции»

Итальянское Возрождение, возможно, не состоялось бы, если бы флорентийский книготорговец Веспасиано да Бистиччи не наладил распространение редких рукописей вдоль Апеннин и за их пределами — в том числе работ античных философов. Публикуем отрывок из книги Росса Кинга, посвященный трудному возвращению сочинений Платона в западный мир.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Росс Кинг. Книготорговец из Флоренции. М.: Азбука, 2022. Перевод с английского Екатерины Доброхотовой-Майковой. Содержание

Император был страстным книгочеем. Он поглощал труды по военной стратегии, но также ежедневно читал Платона и Аристотеля. Отец, которому он наследовал в 1325-м, полагал, что любовь к литературе и философии до добра не доведет: «Боюсь, что упадок нашего дома может проистечь из его поэм и дебатов». Однако в 1439-м для спасения Византии требовались люди образованные. Император привез с собой лучших философов и ученых, которые могли дискутировать с латинянами. Они, с их идеями и книгами, оставили еще более яркий след, чем императорская шляпа.

Эти ученые мужи уже показали себя в Ферраре. Весной 1438-го глава латинской делегации кардинал Чезарини давал в Ферраре пиры, на которые приглашал самых видных членов византийской делегации. В их числе были Георгий Гемист Плифон и его бывший ученик Василий Виссарион. Беседа естественно перетекала с богословских дебатов о чистилище и Троице к философским материям, Платону и Аристотелю.

Плифон, уроженец Константинополя, был любопытной фигурой. В Италию он приехал на девятом десятке в качестве императорского советника, однако не слишком утруждал себя вероучительными вопросами, ибо в душе был скорее язычником, чем христианином. Он полагал, что Бог, «правящий всем сущим и всё исполняющий своей божественностью», на самом деле не кто иной, как Зевс, и стремился к духовному возрождению, которое, как он думал, наступит, когда забудутся учения Христа и Магомета, а все народы мира обратятся к истинной теологии — платоновской. Его страсть к Платону была так велика, что он даже заменил свою фамилию Γεμιστός («Гемист», то есть «полный») на синоним Πλήθων («Плифон», то есть «изобильный»), приятно созвучный имени «Платон». И впрямь, он казался возродившимся Платоном, путешественником во времени из золотого века Афин.

И если Плифон был путешественником во времени, то он контрабандой провез через века нечто невероятно ценное. На одном из пиров в Ферраре, если не раньше, кардинал Чезарини узнал, что Плифон владеет сокровищем, о котором покойный друг Чезарини, Никколо Никколи, едва ли смел мечтать: полным собранием Платона.

Труды Платона попали на Запад много позже сочинений Аристотеля. К середине 1200-х все сохранившиеся тексты Аристотеля были переведены на латынь. Некоторые, например «Никомахову этику», перевели даже на итальянский — знак, что он плавно входил в западное образование и культуру. Поначалу, впрочем, не все шло гладко. Отдельные идеи Аристотеля, в частности его возражения против бессмертия души, прямо противоречили христианству. В тринадцатом веке различные его утверждения (скажем, что Бог не мог создать ни пустоты, ни бесконечной вселенной) регулярно попадали под запрет в университетах Парижа, Тулузы и Оксфорда. Однако запреты оказались тщетны, и к середине столетия в этих университетах преподавали воззрения Аристотеля на все, от метафизики до медицины. В 1240-х его труды жадно поглощал блестящий молодой дворянин из Южной Италии, учившийся в Парижском университете, — Фома Аквинский. Доминиканский богослов и будущий святой, Аквинат стал рьяным последователем Аристотеля, которого называл просто Философ.

Аквинат ловко примирил философию Аристотеля с Библией. «Если мы находим согласное с нашей верой, то принимаем, — писал он, — а все, противоречащее соборной христианской доктрине, отвергаем». Фома нашел у Философа куда больше приемлемого, чем достойного отвержения. Он призвал Аристотеля на службу, чтобы подвести философское обоснование под христианское учение, мобилизовал его мысли, чтобы спорить о природе души, тайне Троицы и субстанции ангелов. В значительной мере благодаря Аквинату и университетам Аристотель приобрел в Западной Европе огромное интеллектуальное влияние. Примерно в 1305-м Данте назвал его «верховным философом», «наставником и вождем человеческого разума», чье учение «вправе называться как бы вселенским мнением». В 1367-м Петрарка усомнился в этом незыблемом авторитете, сетуя, что «так пленила их любовь к самому имени „Аристотель“, что они почитают кощунственным высказывать мнение, отличное от его, по какому бы то ни было вопросу». Или как жаловался флорентийский ученый почти столетием позже: «Весь мир захватили аристотелики».

С Платоном в Средние века ознакомиться было несравненно сложнее. Не то чтобы его труды забыли окончательно. Средневековые ученые знакомились с некоторыми аспектами его мысли не только через языческих авторов, таких как Цицерон и Сенека, но и через христианских, включая Иеронима и Августина. Портрет Сократа, наставника Платона и протагониста его диалогов, даже украсил фасад церкви в Шартре. Однако труды Платона не изучали в университетах, а из его тридцати шести диалогов до 1100-х на Западе был известен лишь «Тимей» (и то фрагментарно) в переводе Цицерона, а также в другом переводе, тоже фрагментарном, сделанном столетиями позже философом по имени Калкидий, о котором не известно почти ничего (в том числе для кого он переводил). К 1397-му, когда Мануил Хрисолор прибыл во Флоренцию, целиком были переведены лишь два диалога, «Менон» и «Федон», а также отрывки из «Парменида».

Из античных источников западные ученые знали, что труды Платона куда более многочисленны. Корпус его текстов чудесным образом сохранился целиком благодаря древним грекам, а также их византийским наследникам. Старейшие уцелевшие списки были сделаны в Константинополе в конце девятого века, по крайней мере четыре из них — одним писцом. Один такой византийский кодекс — первое существенное собрание платоновских диалогов, попавшее на Запад, — сумел заполучить Петрарка. Манускрипт был неполон — Петрарке достался лишь второй из двух томов — и тем не менее содержал многие неизвестные на Западе творения Платона, включая «Государство». Однако Петрарка, к своему отчаянию, не мог разобрать в нем почти ни слова. После его смерти манускрипт затерялся в библиотеке Павии, где и лежал, нескопированный и непереведенный.

Приезд Хрисолора во Флоренцию означал, что тайны Платона мало-помалу приоткроются. Хрисолор не только составил для своих учеников греческую грамматику, но и начал переводить «Государство». Его ученики перевели на латынь еще десять диалогов, при этом вклад одного лишь Леонардо Бруни включал «Горгия», «Критона» и «Федра». Он же сделал новый, лучший перевод «Федона», а также «Апологии», речи, которую Сократ произнес в 339 году до н. э. на суде, обвинявшем его в неуважении к богам (где он произнес свои знаменитые слова, что «жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека»).

Хотя доступ к текстам появился, барьеры в понимании Платона не исчезли, поскольку ни Хрисолор, ни Бруни не были знатоками его философии. Перевод «Государства», законченный в 1402-м, изобиловал пропусками и ошибками, а у Бруни были сложности с терминологией и точностью деталей. Чуть легче стало, когда один из бывших учеников Хрисолора перевел другой труд. В 1433 году монах-камальдул Амброджо Траверсари завершил, по просьбе Козимо Медичи, первый полный перевод на латынь книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского. Это собрание биографий, написанное по-гречески в третьем веке нашей эры, привезли во Флоренцию из Константинополя в 1416-м. О Платоне в книге говорится много и подробно, поскольку Диоген считал его величайшим из философов, чье учение превосходит все остальные. Его жизнеописание Платона, переведенное Траверсари, дало флорентийцам понятную (хоть и довольно сумбурную) выжимку платоновской философии. Диоген не только кратко изложил учение Платона, но и привел массу биографических сплетен, например, что Платон был выдающимся борцом и на самом деле звался Аристоклом, а борец, у которого он обучался, прозвал его Платоном («Широким») за крепкое сложение. Прежде бывший лишь смутно различимой фигурой в философических дебрях, великий философ впервые выступил вперед и обрел человеческий облик.

Траверсари, посвятивший свой перевод Козимо, был в числе флорентийцев, приехавших на собор в Феррару. Он бывал на пирах, которые давал Чезарини, и с жаром писал другу о «замечательных томах», которые видел в Ферраре, в том числе о «томе Платона, содержащем все его труды и очень красиво написанном». Козимо тоже бывал на этих пирах, поскольку был флорентийским послом в Ферраре с конца января до начала июня 1438-го. Его заворожил не только кодекс Платона — который он вознамерился приобрести, — но и сам Георгий Гемист Плифон, чьим «пылким устам», по выражению друга, он внимал, покуда византийский волхв, «подобно новому Платону», толковал о платонических мистериях. Вероятно, еще до отъезда из Феррары в начале лета 1438-го Козимо решил переманить собор и его блистательные умы с их заманчивыми библиотеками во Флоренцию. Чума в Ферраре и опустевшие сундуки византийцев позволили ему осуществить свой замысел.

Итак, император и его свита прибыли во Флоренцию во всеоружии — с греческими манускриптами и учеными, которых предстояло выставить в догматических спорах с латинянами. Кардинал Чезарини, организовавший переезд, вновь выступил в роли хозяина: он пригласил Георгия Гемиста Плифона в свой флорентийский дворец читать приватные лекции о Платоне и Аристотеле, и в частности о том, почему, по мнению Плифона, Платон выше Аристотеля. В назидание своим флорентийским слушателям Плифон составил короткий трактат «О том, чем различаются Аристотель и Платон».

Различия между Платоном и Аристотелем много обсуждались и прежде. Этот спор начался еще в Древней Греции, где Аристотель критиковал и поправлял Платона, наставника, у которого начал учиться в 367 году до н. э., когда ему было семнадцать, а Платону — около шестидесяти. Аристотель пришел в Афины из своего дома на севере Греции, где получил некоторые наставления в биологии от отца, который был врачом у деда Александра Македонского. К тому времени Академия существовала уже лет двадцать, с завершения «Государства» прошло почти десять лет. Хотя Аристотель оставался с Платоном еще два десятилетия, их непростые отношения отражены в рассказе Диогена Лаэртского, где упоминается о том, как Платон однажды пожаловался: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребенок свою мать».

Аристотель и впрямь нашел у старого учителя много достойного критики. В «Политике» он спорит с «Государством» Платона, в сочинении «О душе» отрицает взгляд Платона, что душа может существовать отдельно от тела, в «Физике» нападает на платоновские концепции времени и вечности. Самое знаменитое расхождение между Платоном и Аристотелем касается форм, абстрактных универсальных сущностей. Все вещи, по Платону, суть подобия этих нематериальных эйдосов; красивый предмет, например, обретает красоту через уподобление, или «причастность», Идее Красоты. Природный мир, который мы воспринимаем чувствами, есть неполное и ущербное подобие вечного и совершенного мира идей, а люди, словно узники в пещере (согласно знаменитой метафоре Платона), видят лишь тени настоящих вещей и по неведению ошибочно полагают, будто эти образы суть сами вещи.

Вскоре после смерти Платона Аристотель обрушился на его теорию в сочинении «О философии», а затем развил свою критику в «Метафизике». Он отрицал, что форма может существовать без материи, и не верил в объективное существование мира форм. Утверждать иное, по Аристотелю, значит «пустословить и говорить поэтическими иносказаниями». Полемизируя с идеализмом Платона, он выдвинул более научный, более эмпирический подход к знанию, направленный на частности, а не на универсалии.

И тем не менее у Платона, несмотря на его низкий философский статус, нашлись на Западе защитники. Одним из первых за него вступился Петрарка, отметивший, что и Цицерон, и святой Августин ставили Платона выше Аристотеля. Как написал Петрарка, «Платон восхваляем лучшими авторитетами, Аристотель — большинством». В открытой диалогической форме (или том, что о ней знал) он видел прекрасный противовес тому, что считал жестким формализмом Аристотелевой логики. Никколо Никколи также стал апологетом Платона, которого признавал (тоже полагаясь на свидетельства Цицерона и святого Августина) лучшим философом из двух.

Еще одним сторонником Платона был Амброджо Траверсари, переводчик Диогена Лаэртского. Поначалу Траверсари не хотел переводить жизнеописания языческих философов и взялся за этот труд, лишь вняв настоятельным уговорам Козимо. Впрочем, когда он приступил к работе, у него открылись глаза; к своему облегчению, Траверсари обнаружил, что «все наиболее выдающиеся философы в основном согласуются с христианской истиной». Из жизнеописания Платона, составленного Диогеном, Траверсари извлек некоторые ключевые факты, которые указывали на параллели и согласие учения великого философа с христианством: целомудрие, благочестие, аскетический образ жизни. Более того, согласно Диогену, Платон обладал аурой божественности: его мать Периктиона, которая вела род от морского божества Посейдона, родила его, будучи девственной. Диоген узнал об этом из похвального слова, которое произнес на тризне Платона его племянник Спевсипп. Тот рассказал, как отец Платона пытался овладеть прекрасной Периктионой, когда та была «в цвете юности», но безуспешно. Тогда ему явился во сне Аполлон, «после чего он сохранял жену в чистоте, пока та не разрешилась младенцем». Диоген отметил счастливое предзнаменование — Платон явился на свет в седьмой день месяца фаргелиона, когда отмечают рождение Аполлона.

Леонардо Бруни тоже поначалу предпочитал Платона, найдя его философию созвучной христианству. Первый свой перевод из Платона, диалог «Федон», завершенный около 1405 года, он озаглавил «De immortalitate animae», поскольку там приводятся доводы, доказывающие бессмертие души. Для верности он посвятил перевод папе Иннокентию VII. Затем, в 1409 году, он посвятил свой перевод «Горгия» — в предисловии к которому радостно сообщил, что писания Платона «согласуются с нашей верой», — Иоанну XXIII, антипапе. Впрочем, ассоциации со столь суетным прелатом едва ли могли пойти Платону на пользу.

Однако заигрывания Бруни с платонизмом длились недолго. Человек, столько сделавший, чтобы познакомить западных читателей с Платоном, неожиданно сменил взгляды, перешел на сторону Аристотеля и сосредоточился на переводе его трудов. Бруни оскорбился, когда сделанный Траверсари перевод Диогена Лаэртского представил исключительно нелестный портрет Аристотеля: шепелявый, с худыми ногами и маленькими глазами, ставший любовником атарнейского тирана, евнуха и бывшего раба по имени Гермий. Диоген утверждал, что Аристотеля привлекли к суду за бесчестие и тот, дабы избегнуть наказания, принял яд. «Но аконита глоток избавил того от гоненья, в нем одоленье дано несправедливых обид», — ехидно заключил Диоген.

Бруни благородно встал на защиту Аристотеля, составив новое жизнеописание, в котором опровергал (или просто оставлял без внимания) наветы Диогена. Он полагал, что Аристотель лучше научит людей, как жить вместе в цивилизованном обществе, Платона же считал опасным мыслителем, чьи «мнения глубоко противны нашему обычаю и образу жизни». Бруни особенно смутило предложение, изложенное в книге пятой «Государства»: «Жены этих мужей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть отец не знает, какой ребенок его, а ребенок — кто его отец». После того как Бруни раскритиковал Хрисолоров перевод «Государства» как «неумелый», его попросили сделать свой. Бруни отказался наотрез: по его мнению, текст содержал слишком много идей, неприемлемых для западной морали.