Как читать Житие Сергия Радонежского

Андрей Ранчин — о житии игумена земли Русской

Кто такие словесные овцы, чем пришлый медведь может напоминать «некого злого заимодавца» и почему иногда лучше не прикасаться к умонепостигаемому? Житие Сергия Радонежского, одного из наиболее почитаемых русских святых, пестрит тройными повторами — о том, как разобраться в устройстве этого текста, «перенасыщенного» всевозможными триадами, рассказывает Андрей Ранчин. Другие статьи из цикла «Как читать древнерусскую литературу» см. тут.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Житие Сергия Радонежского (1314 или ок. 1322 — 1392), одного из наиболее почитаемых русских святых, было составлено монахом основанного Сергием Троицкого монастыря Епифанием Премудрым, по-видимому, в 1417—1418 годах. Стилю Жития Сергия Радонежского свойственны те же приемы «плетения словес», что и стилю Жития Стефана Пермского. Однако, в отличие от последнего, имеющего преимущественно панегирический характер, в Житии Сергия доминирует повествовательное начало. Текст первоначальной, Епифаниевской редакции до нас в исконном виде не дошел. Он был переработан в середине XV века книжником сербского происхождения Пахомием Логофетом, перу которого принадлежит несколько редакций жития.

«Уча словесных овец веровать в Святую Троицу единосущную»

Одна из особенностей поэтики жития, свойственная не только этому памятнику древнерусской агиографии, но именно в нем чрезвычайно сильно акцентированная и последовательно проводимая, — это различного рода тройные повторы, встречающиеся как на фразовом (тройные ряды синонимов или окказиональных, контекстных синонимов, триады, образуемые аналогичными синтаксическими конструкциями, и т. д.), так и на надфразовом (трижды повторяющиеся события жизни Сергия, триады, в которые объединяются лица, о которых повествуется в житии) уровнях.

Епифаний Премудрый, составивший Житие Сергия, и Пахомий Логофет, переработавший его, должны были хорошо осознавать смысл тройных повторов. Продуманность в построении текстов особенно очевидна для Епифания, который очень внимательно относился к форме создаваемых произведений. Символические смыслы тройных повторов в Житии Сергия Радонежского естественны для «стиля второго южнославянского влияния» (или стиля «плетения словес»), самым замечательным приверженцем которого был Епифаний Премудрый. Д. С. Лихачев заметил: «...следует обратить внимание на одну чрезвычайно важную особенность, пронизывающую все формы высокого, церковного стиля средневековья, которую своеобразно развивал новый стиль: основное, к чему стремятся авторы произведений высокого стиля, — это найти общее, абсолютное и вечное в частном, конкретном и временном, невещественное в вещественном, христианские истины во всех явлениях жизни». Несомненно, поэтика агиографического повествования как типа текста, агиографический код предполагали прочтение тройных повторов в житии именно как выражения догмата о Святой Троице и, у́же, как свидетельства о промыслительной заботе Троицы в жизни Сергия.

Первое чудо — троекратное возглашение еще не родившегося отрока, будущего Варфоломея-Сергия, из утробы матери во время богослужения в церкви; промыслительный характер этого чуда раскрыт в тексте, к этому эпизоду приведены параллели из Библии. Еще в 1931 году историк Г. П. Федотов обратил внимание на сокровенный богословский смысл этого эпизода и его символическую, предсказывающую роль: «Догматически-троичное истолкование этого события сохраняет следы на многих страницах жития. Так понимает его иерей Михаил, до рождения младенца предрекающий родителям его славную судьбу, о том же говорит и таинственный странник, благословляющий отрока, и брат святого Стефан, предлагая освятить первую лесную церковь во имя Пресвятой Троицы; это же предание знает в Переяславле епископ Афанасий, заместитель митрополита».

Три чуда, имеющие прообразующий смысл по отношению к монашеской жизни Сергия: отказ младенца от вкушения материнского молока, если мать перед тем ела мясо; невкушение материнского молока в постные дни, по средам и пятницам; отказ от молока кормилиц. Современный исследователь древнерусской словесности В. М. Кириллин заметил, что «Епифаний Премудрый главнейшее в содержании своего произведения — тринитарную концепцию — стремился выразить и через форму, подчиняя общей идее стилистический и композиционный планы изложения». Эпизод с возглашением ребенка из чрева матери имеет трехчастную диалогическую структуру: женщины в церкви трижды вопрошают ее, где сокрыт ребенок, и она трижды им отвечает. Такие триады вопросов и ответов присущи также и другим ключевым эпизодам жития: беседе отрока Варфоломея со старцем, даровавшим ему «книжное разумение», беседе с постригшим Сергия священником Митрофаном, испытанию Сергием-игуменом приходящих в монахи. Значимы и упоминание о трех перстах, которыми некий чудесный старец подает Варфоломею чудодейственный хлебец, и три предречения старца о будущем Сергия — великого подвижника.

Перечисленные примеры — это далеко не все тройные повторы, содержащиеся в Житии Сергия Радонежского даже на надфразовом, событийном уровне текста. Причем повтором могут быть не только тождественные события или действия, как тройное возглашение ребенка из утробы матери, но и события фактически различные, но идентичные по своей функции в тексте жития.

Тройное возглашение ребенка из материнского чрева выступает в роли парадигмы и первообраза для последующих событий жизни Сергия. Особенный смысл его отмечен многочисленными библейскими параллелями: «И еще следует удивляться, что он прокричал не один раз или дважды, но и в третий раз, чтобы ясно было, что он ученик Святой Троицы, так как тричисленное число больше всех иных чисел почитается. Везде ведь число три является началом блага и поводом для троекратного возвещения, и я вот что скажу: трижды Господь к Самуилу-пророку воззвал; тремя камнями из пращи Давид Голиафа поразил; трижды повелел лить воду Илья на поленья, сказав: „Сделайте это трижды“, — и три раза так сделали; трижды также Илья дунул на отрока и воскресил его; три дня и три ночи Иона-пророк внутри кита находился; три отрока в Вавилоне печь огненную погасили; трижды было повторено Исайе-пророку, видевшему серафимов своими глазами, когда он на небе слышал пение ангелов, восклицающих трижды святое имя: „Свят, свят, свят, Господь Саваоф!“. В возрасте трех лет введена была в церковь, в Святая Святых, пречистая дева Мария; в тридцать же лет Христос был крещен Иоанном в Иордане; трех учеников Христос поставил на Фаворе и преобразился перед ними; через три дня Христос из мертвых воскрес; трижды Христос после воскресения спросил: „Петр, любишь ли ты меня?“. Что же я говорю о числе три и не вспомню о более величественном и страшном, о триедином Божестве: в трех святынях, трех образах, трех ипостасях, в трех лицах едино Божество Пресвятой Троицы, и Отец, и Сын, и Святой Дух; почему не вспомню триипостасное Божество, у которого единая сила, единая власть, единое господство? Следовало и этому младенцу трижды прокричать, находясь в утробе матери, до рождения, указывая этим, что будет ребенок некогда учеником Троицы, что и сбылось, и многих приведет к разумению и познанию Бога, уча словесных овец веровать в Святую Троицу единосущную, в единое Божество. <...> Так, еще до рождения святого Бог отметил его: ведь было не простое, не пустое это, достойное удивления, первое знамение, но началом было пути будущего. Об этом мы постарались сообщить, потому что об удивительной жизни удивительного человека повествуется».

Тавтологическая конструкция «тричисленное число», точно воспроизводящая оригинал (в современном переводе М. Ф. Антоновой и Д. М. Буланина — «число три»), употреблена искусным стилистом Епифанием Премудрым, конечно же, не по неумелости, а намеренно, с целью подчеркнуть символическую значимость числа «три». Этот фрагмент жития не только указывает на будущую роль Сергия — особенного почитателя Святой Троицы, но и словно бы описывает саму структуру произведения. Появление тройного вопросно-ответного ряда (женщины спрашивают мать Варфоломея-Сергия, не внесла ли она в церковь младенца, та отвечает отрицательно) в житии предуказано упоминанием о трисвятом ангельском пении и о тройном вопросе Христа, обращенном к апостолу Петру.

Тройное возглашение ребенка в материнском чреве символически связывает еще не рожденного Сергия со священным прошлым (с библейскими событиями) и с собственным будущим, указывая тем самым на причастность святого провиденциальному плану, вечности. Одновременно в сравнении с эпизодами из Священной истории вырисовывается уникальность случая Сергия — он единственный представлен как исповедник Святой Троицы.

Изобилие ветхозаветных и новозаветных параллелей к тройному возглашению ребенка в материнской утробе заставляет читателя ожидать, что троичная символика проявится и в дальнейших событиях жизни Сергия.

«И проразумел, что избранным сосудом благодати будет младенец»

Жизнь Сергия, естественно, разделяется на две половины: на годы, проведенные в миру, и на житие монаха. Первый период жизни Варфоломея-Сергия состоит из двух неравных отрезков: времени от чуда с тройным восклицанием в чреве матери до дарования ему «книжного разума» и лет, прошедших от этого таинственного события до пострига. Весь первый отрезок этого периода выделен в Пространной редакции жития (сохранившей, как принято считать, начало епифаниевского текста) в особую главку — «Начало житию Сергиеву». Первый период ознаменован тремя событиями, имеющими провиденциальный смысл. Это, кроме тройного возглашения ребенка из утробы матери, крещение младенца священником Михаилом, который «провидев духом божественным, и проразумел, что избранным сосудом благодати будет младенец». И это отказ младенца питаться материнским молоком в постные дни и после вкушения матерью мяса, а также отказ от молока кормилиц. Отказ младенца от молока — это и три самостоятельных чуда, и три варианта одного и того же деяния, приуроченные к разным фрагментам жизни Сергия и текста жития: во всех трех случаях младенец не вкушает молока, когда вкушение связано с нарушением того или иного запрета. И тройное возглашение ребенка из материнского чрева, и отказ от молока, и прозорливость священника при крещении свидетельствуют о Варфоломее-Сергии одно и то же: что он станет монахом, основателем обители Святой Троицы.

Другая триада в житии, три главных события в жизни Сергия — крещение, дарование «книжного разумения» и пострижение. Совершителями всех трех событий выступают священники: иерей Михаил, крестивший святого, некий старец (в его образе Сергию, как можно понять, явился ангел) и игумен Митрофан, который постриг Сергия в монахи. Все три священника извещают о великом призвании Сергия. Все три события отмечают ключевые моменты в его жизни: вступление в церковь, постижение религиозной мудрости и уход из мира и принятие монашества, полное посвящение себя Богу. Принятие монашества — главное, поворотное событие и поступок Сергия, а все предшествующее — предварение его пострижения в монахи. Все три эпизода особо отмечены в житии сходными символическими мотивами. И священник Михаил, и некий старец, и игумен Митрофан свидетельствуют о великом предназначении Сергия. И Михаил, и чудесный старец говорят о святом как о служителе Святой Троицы, Митрофан же постригает Сергия в Троицкой церкви. И в эпизоде с чудесным пресвитером, и в эпизоде пострижения Сергия Митрофаном упоминается о литургическом хлебе, о просфоре. Старец «подал ему тремя пальцами нечто похожее на анафору (одну из частей богородичной просфоры. — А. Р.), видом как маленький кус белого хлеба пшеничного, как от святой просфоры». После пострижения от Митрофана «пребывал же блаженный в церкви семь дней, ничто же не вкушая, только просфору, которую от рукы игумена взял».

Фигуры Михаила и Митрофана образуют рамку первой части жития, посвященной мирской жизни Сергия: Михаил принимает его в мир и в церковь, Митрофан выводит из мира на монашеский подвиг. Неслучайно фонетическое сходство их имен: оба имени — трехсложные, первые слоги тождественны. Вероятно, это подлинные имена двух священнослужителей, но показательно, что в житии эти имена сохраняются, а не опускаются, как это обычно бывает в агиографии.

Повествование о встречах и борьбе Сергия-монаха с вредоносными силами разделено на три главных эпизода, подобно другим событиям его жизни. Это приход бесов с самим дьяволом в церковь перед заутреней: нападение бесов на Сергия в хижине святого, сопровождаемое угрозами и понуждением покинуть выбранное место; появление медведя, который, «словно некий злой заимодавец», в течение года приходил к святому за куском хлеба. Происки бесов и приход зверей поставлены в житии в единый синонимический ряд, причем число синонимов в нем — три: «Иногда ведь демонские козни и устрашения, а иногда зверей нападения, — ведь много зверей, как было сказано, в этой пустыни тогда пребывало». Трем встречам Сергия со священниками, узнающими в нем великого святого, контрастно соответствуют три встречи с носителями зла или опасности.

Трижды Сергий совершает исцеления и воскрешение: воскрешает умершего отрока, исцеляет бесноватого вельможу и больного, жившего недалеко от Троицкой обители. Трижды проявляет Сергий в житии прозорливость: когда мысленным зрением видит епископа Стефана Пермского, проходящего в нескольких верстах от Троицкого монастыря; когда узнает, что слуга князя Владимира Андреевича попробовал брашна, посланные князем в обитель; когда духовным взором видит все происходящее на Куликовом поле. Трижды по Божией воле привозят сладостный хлеб в монастырь, когда черноризцы испытывали недостаток в еде.

Три раза повторяется в описании жизни Сергия и мотив вкушения им хлеба: отрок Варфоломей-Сергий вкушает чудесный хлебец, который дает ему таинственный священник; Сергий работает за решето гнилых хлебов, которые составляют его дневную пищу; Сергий и другие монахи едят привезенные в монастырь сладостные хлебы.

Три чудесных видения Сергия-игумена составляют в Пространной редакции жития отдельные главки: это видение ангела, служащего литургию в храме вместе с Сергием; это посещение Сергия Богоматерью, которая обещает заботиться об основанном им монастыре; это явление огня, осеняющего алтарь во время литургии, которую служит Сергий. Эти чудеса часто упоминаются в исследовательской литературе как указание на глубину мистической настроенности Сергия, лишь отчасти приоткрытых в житии. Также часто эти «световые» чудеса истолковываются как свидетельство приверженности Сергия исихастскому учению о нетварном (божественном, нефизическом) свете. Приверженцы этого богословского течения, возникшего в середине XIV века, считали таким свет, которым просиял Иисус Христос, согласно евангельскому сказанию, на горе Фавор; созерцание этого света открывается святым, достигшим особенного мистического состояния. «Световые» чудеса в Житии Сергия Радонежского восходят к ранневизантийским житиям.

На протяжении всего жития рассказывается о трех чудесных явлениях Сергию божественных сил: это ангел в образе старца-священника, дарующий отроку Варфоломею «книжное разумение»; это ангел, служащий Сергию на литургии; и это Богоматерь с апостолами Иоанном и Петром.

В триады соединены и образы монахов. Прежде всего, это триада «Сергий — его старший брат Стефан и племянник Стефана Феодор», а также «мистическая группа» (выражение Г. П. Федотова) учеников Сергия — Симон, Исаакий и Михей. В житии также упоминается о духовном общении Сергия с митрополитом Алексием и со Стефаном Пермским ― Сергий и два архиерея тоже образуют триаду.

Тройные (тернарные) структуры, имеющие символический религиозный смысл, — отнюдь не отличительная особенность именно Жития Сергия Радонежского. Они характерны, например, еще для Жития Феодосия Печерского — первого русского монашеского (преподобнического) жития. Тремя плачами — пермских людей, пермской церкви и «инока списающа [пишущего]» — завершается написанное Епифанием Премудрым Житие Стефана Пермского.

Но Житие Сергия Радонежского в сравнении с другими агиобиографиями отличает «перенасыщенность» тройными повторами, имеющими символический смысл. При этом прежде всего в триаду выстраиваются события жизни святого, число которых было таковым на самом деле. Это, естественно, крещение, пострижение и принятие игуменства Сергием. Однако эта «реальная», заданная самой жизнью и неизбежная для жизнеописания любого преподобного триада в житии маркирована с помощью дополнительных общих элементов, встречающихся во всех трех эпизодах. С другой стороны, носителем символических смыслов становится и план выражения как таковой. Так, из многочисленных бесовских угроз и приходов диких зверей к Сергию выбраны лишь три случая; то же самое, по-видимому, можно сказать и о триадах Сергиевых чудес, и о выделении триад среди троицких иноков, и — тем более — об организации диалогов по принципу триады. Епифаний выступает в роли книжника, лишь фиксирующего мистическое присутствие Святой Троицы в жизни Сергия. Он подобен иконописцу, который, по словам священника искусствоведа Павла Флоренского, «не сочиняет из себя образа, но лишь снимает покровы с уже, и притом примирно, сущего образа: не накладывает краски на холст, а как бы расчищает посторонние налеты его, „записи“ духовной реальности». И в то же время его роль активна, а его текст как бы предстает именно художественным произведением.

Не прикасаться к умонепостигаемому

И фразовый, и надфразовый уровни текста содержат тройные повторы, обозначающие присутствие Святой Троицы, ее таинственное водительство в жизни Сергия. Этот же смысл прямо выражен в разъяснениях агиографа.

В житии снимается противопоставление «форма — содержание», а события и их знаки в тексте не различаются, что вообще характерно для средневекового сознания. При этом о тайне Сергия и о тайне Святой Троицы говорит не агиограф, но как бы сам текст и сама жизнь.

Житие Сергия Радонежского свидетельствует, что новое в традиционалистском тексте может создаваться не благодаря оригинальности сообщения (содержания произведения), но благодаря особенностям кода (системы приемов, языка, посредством которого передается это содержание). Житие Сергия Радонежского — пример, когда заданное, привычное содержание передается с помощью кодов, взаимодействие которых в тексте непредсказуемо и оригинально. Читатель жития знает, что ему будет сообщено о мистической связи жизни Сергия со Святой Троицей. Но он не может предугадать, как это будет сделано: на фразовом уровне, на событийном уровне (причем не известно, через какие события), с помощью разъяснений агиографа и ретроспективных аналогий. Элементы тройных повторов нередко не образуют единые блоки, но разделены значительными фрагментами текста. Читатель должен обнаружить эти ряды. Чтение жития оказывается воссозданием жизни святого как целостности, обладающей смыслом. Текст ведет читающего и к глубинному смыслу догмата о Святой Троице — смыслу многозначному и потаенному, созданному не в житии, но уже «преднайденному» агиографом. Отказ агиографа от объяснения богословского смысла Святой Троицы может объясняться желанием не прикасаться к умонепостигаемому, подчеркнуть тайну Троицы.