Отрезанную бороду положите вместе со мной в гроб

Отрывок из книги о брадобритии времен Петра I и его жертвах

Почему знаменитый петровский указ о бритье бород вызвал у множества дворян и простолюдинов крайнее недовольство и на что они готовы были пойти, чтобы избежать столь незавидной участи? В издательстве «НЛО» готовится к выходу книга Евгения Акельева «Русский Мисопогон: Петр I, брадобритие и десять миллионов „московитов“», целиком посвященная этому курьезному, но немаловажному историческому сюжету. Предлагаем вашему вниманию небольшой отрывок из нее.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Евгений Акельев. Русский Мисопогон: Петр I, брадобритие и десять миллионов «московитов». М.: Новое литературное обозрение, 2022. Содержание

В один январский день 1700 г. на подворье Троице-Сергиева монастыря, располагавшемся на территории Московского Кремля, тихо беседовали боярин князь Иван Иванович Хованский и известный московский книгописец Григорий Васильев сын Талицкий. Они обсуждали «страшные события» последних дней: введение нового летоисчисления от Рождества Христова, «нечестивое» празднование Нового года 1 января, обнародование указа о ношении западноевропейского (венгерского) костюма. Между прочим боярин обсудил с Талицким очень волновавший его вопрос: «Бороды де бреют, как де у меня бороду выбреют, что мне делать?»

Этот вопрос князя Хованского наверняка мучил многих людей его окружения. После встречи в Преображенском 26 августа 1698 г. насильственное брадобритие при дворе Петра I стало постоянным занятием. Тот же И. -Г. Корб, описывая в своем дипломатическом дневнике торжества по случаю празднования новолетия 1 сентября 1698 г., отметил:

«Однако и такая торжественность дня не помешала явиться несносному брадобрею. На этот раз обязанность эту отправлял известный при царском дворе шут, и, к кому только ни приближался он с ножницами, не позволялось спасать свою бороду под страхом получить несколько пощечин. Таким образом, между шутками и стаканами весьма многие, слушая дурака и потешника, должны были отказаться от древнего обычая».

Такие шутовские брадобрития в присутствии царя не прекращались и в дальнейшем. Известный голландский путешественник Корнелий де Бруин, в 1702 г. посетивший Москву и встречавшийся с самим Петром, в описании своего путешествия обратил внимание на одну весьма экзотическую деталь тогдашнего придворного быта:

«Чтобы приказание это [о бритье бород среди придворных] исполнялось в точности, заведены были [при дворе] особые бородобреи, чтобы они брили бороды без различия всем тем, кого встретят с бородою. Многим из русских распоряжение это казалось до того горьким, что они старались подкупить деньгами тех бородобреев, которым поручено было брить всех; но это не помогало, потому что вслед за тем они попадали на другого бородобрея, который не соглашался ни на какой подкуп. Такое бритье совершалось даже за столом царя и везде в другом месте, даже над самыми знатными вельможами. Невозможно выразить скорбь, какую причиняло это бритье многим русским, не могшим утешиться оттого, что они потеряли бороду, которую они так долго носили и которую считали признаком почета и знатности. Есть и теперь еще много таких, которые дали бы Бог знает что за то, чтобы отбыть такого несчастья».

Продолжал собственноручно резать бороды и сам царь. В декабре 1702 г. прусский посланник Георг Иоганн фон Кайзерлинг в одном из своих донесений сообщал о том, что царь в этот день собственноручно отрезал бороду у главы Разрядного приказа боярина Т. Н. Стрешнева, который при этом сетовал, что не имеет возможности выкупить право ношения бороды, на что он не пожалел бы и нескольких тысяч талеров.

Уже обладая контекстным знанием, мы можем во всей полноте представить драматизм ситуации. С точки зрения многих «московитов» (в том числе патриарха Адриана и всего его окружения), брадобритие лишает человека Образа Божия, уподобляет его бессловесным животным и ставит под сомнение спасение души. Но что делать, когда виновником брадобрития является сам царь? Следует ли пойти по пути Виленских мучеников, пострадавших «за брадобритие», оказав нечестивому царю сопротивление? Но как сопротивляться государю, которому ты ранее принес присягу? И что делать дальше после того, как ты оказался безбородым по воле самого государя? А если тебя лишил бороды сам государь, собственной рукой? Следует ли после этого начать ходить к цирюльнику, как делают все лояльно настроенные к царю люди? Или в ожидании Страшного Суда вновь отрастить бороду, чтобы предстать перед Спасителем в образе православного праведника? Но поступить так значило навлечь на себя гнев царя, ясно показавшего, что отныне он не желает видеть бородачей. Такие сомнения, мучившие многих, и были выражены в вопросе князя Хованского.

Думается, вряд ли боярин князь Иван Иванович Хованский не подвергся насильственному брадобритию ранее, до разговора с Талицким. Возможно, он был среди тех людей, которым Петр I отрезал бороду еще 26 августа 1698 г. Но царь со своими шутами находился в Москве не всегда. B конце октября того же года Петр отправился в Воронеж, где пробыл до середины декабря. В середине февраля 1699 г., на первой неделе Великого поста, царь опять отправился в Воронеж, откуда вернулся лишь в середине сентября. Пока его в Москве не было, многие царедворцы могли чувствовать себя спокойнее. Как говорилось в одном из подметных писем начала XVIII в., адресованных Петру I, боярин Алексей Петрович Салтыков, узнав о том, что царь вскоре уезжает из Москвы, «приехал он в дом свой и говорил жене своей: „Жена, ведаешь ли нашу радость, что идет опять с Москвы? Вели, жена, молебен отпеть“». В другом подметном письме государю сообщалось: «Как ты придешь к Москве, и то при тебе ходят в немецком платье, а без тебя все боярские жены ходят в руском платье». Если так происходило при дворе в отношении уже объявленных царских указов о ношении западноевропейского костюма, что говорить о брадобритии, относительно которого формального запрещения еще не существовало? По всей видимости, боярин князь Хованский и был в числе тех царедворцев, которые предпочли в отсутствие государя снова отрастить бороду. Но теперь, когда царь вновь был в Москве, а И. И. Хованский в любой момент мог с ним повстречаться, как поступить? Сбреешь бороду — рискуешь лишиться вечного спасения: а что, если Господь заберет к Себе в таком виде? Сохранишь бороду — подвергнешься унизительному и публичному брадобритию. «Ничто не может заставить русских расстаться с своими бородами, кроме самовластия царя и страха, что (в минуту веселого расположения духа) он прикажет вырвать бороды их с корнем и уничтожит их таким грубым способом, что, вместе с волосами, оторвется и кожа», — засвидетельствовал очевидец, английский инженер Джон Перри, в 1698–1715 гг. служивший в России, где нередко виделся с царем и наверняка сам наблюдал то, о чем написал.

На вопрос Хованского Талицкий отвечал так: «Как де ты знаешь, так и делай». Видимо, эту фразу следует понимать следующим образом: поступай так, как подсказывает тебе твоя совесть. Талицкий проповедовал учение о том, что Петр — это Антихрист, который уже явился во плоти. В рамках его концепции поведение царя было вполне объяснимым: Антихрист не мог терпеть в своем окружении людей, носящих на себе Образ Божий. Голый подбородок и щеки делали для него людей своими, носящими своеобразную печать Антихриста. Талицкий считал, что царю-Антихристу не только можно, но даже нужно сопротивляться, так как исполнение его нечестивых повелений приведет к вечной погибели. Лучше принять мученический венец, презреть эту земную жизнь, но остаться верным Христу и наследовать жизнь вечную. В таком духе книгописец наставлял боярина: хочешь оказаться в числе верных — пострадай за свою веру и прими мученический венец.

Но Хованский поступил иначе. Как и все бояре, он 31 января 1700 г. был оповещен о необходимости явиться к государю в Преображенское на Генеральный двор: «1700-го генваря в 31 день к бояром, и околничим, и к ближним людем на дворы посланы подячие, чтобы сего числа были в Преображенское на Генералской двор». Отправляясь туда, князь Хованский сбрил себе бороду.

Некоторое время спустя уже безбородый боярин Хованский, принимая Талицкого в своих палатах на Никольской улице, сокрушался о своей будущей вечной участи такими словами:

«Бог де дал было мне венец, да я потерял: имали де меня в Преображенское, и на Генералном дворе Микита Зотов ставил меня в митрополиты, и дали де мне для отречения столбец, и по тому де писму я отрицался, а во отречении спрашивали вместо „веруешь ли?“ — „пьешь ли?“. И тем де своим отречением я себя и пуще бороды погубил, что не спорил. Лутче де было мне мучение — венец принять, нежели было такое отречение чинить».

Послушно сбривший бороду Хованский был привлечен царем и к участию во Всешутейшем соборе. И опять боярин не нашел в себе силы пойти по стопам Виленских мучеников и воспротивиться нечестивым порядкам, заведенным при дворе. В августе 1700 г., когда Талицкий, уже сам находясь под следствием в Преображенском, был вынужден под пытками раскрыть весь круг своих единомышленников, привлекли к допросу и боярина Хованского. Он тут же повинился во всех пересказанных выше словах: «Те де слова он, князь Иван, ему, Гришке, говорил для того, что он, Гришка, ево, князь Ивана, словами своими обольстил». Но затем, в застенке и на очной ставке с Талицким, Хованский отрекся от своих первых показаний, настаивая на том, что тот его «поклепал напрасно». Однако книгописец был настойчив: «Он, Гришка, на него, князь Ивана не поклепал и говорил на него, князь Ивана, точно: [те слова] от него, князь Ивана, слышал». И. И. Хованский умер под караулом во время следствия.

Но, несомненно, были люди, которые в своей воле к сопротивлению были более решительны, чем боярин Хованский. Об одном таком решительном поступке мы узнаём из записок Желябужского:

«И по указу государеву изо всех городов велено быть воеводам к Москве к смотру, также которые были в посылках, декабря к 1-му числу [1704 г.], и о том в городы посланы грамоты. И всех воевод и посылных людей изволил смотреть сам государь в Преображенском на Генералском дворе, а кликали их по одному имени, кликал розрядной дьяк Федор Замятнин, а государь изволил смотреть по тетрати и ставить крыжи над именами. Иван Данилов сын Наумов на смотре бит батоги нещадно за то, что у него борада и ус не выбреты. И после смотру им, воеводам, была скаска, чтоб у них впредь бород и усов не было, а у кого будет, и тем будет гнев. А с Москвы им без указу ездить не велено».

Стольник Иван Данилович Наумов, в конце февраля 1704 г. определенный к делам в Ингерманландской канцелярии, был безусловно решительным и мужественным человеком. Возможно, его борода была когда-то уже отрезана Петром I, но он отрастил себе новую и не пожелал с ней расстаться, когда был вызван на государев смотр в Преображенское. Из дневных записок Желябужского мы узнаём, что смотр был назначен на 1 декабря 1704 г. Действительно, именно в эти дни, в начале декабря, государь отправился в Москву из-под Нарвы. Вернулся он 19 декабря 1704 г. Иными словами, Наумов имел достаточно времени, чтобы подготовиться к смотру и сбрить бороду (как это сделал боярин Хованский в начале 1700 г.). Значит, приезд на смотр с бородой был сознательным жестом, демонстрацией несогласия с действиями государя. В боярском списке 1705 г. напротив имени стольника И. Д. Наумова фигурирует запись: «По государеву смотру написан под крестом, оставлен в Ынгермоланской канцелярии». Но в том же 1705 г. стольник Наумов отошел в мир иной: в боярском списке была оставлена новая запись: «Умре». Была ли смерть этого стольника в 1705 г. как-то связана с тем эмоциональным потрясением, которое он, несомненно, перенес во время публичной порки за брадоношение, вряд ли удастся точно установить. Но резкие действия Петра I в отношении Наумова, так же как и его устное распоряжение о том, чтобы впредь никто небритым являться на смотр не дерзал под угрозой царского гнева, свидетельствующее о высшей степени раздражения государя, позволяют считать, что таких смельчаков, каким был Наумов, все же было немало.

Эти два случая хорошо показывают, как непросто было сопротивляться воле Петра людям из его ближайшего окружения. Конечно, подобные мучения испытывал далеко не каждый царедворец. Как мы уже знаем, в придворной среде никогда не было согласия в отношении брадобрития, а в эпоху царя Федора Алексеевича и царевны Софьи брадобритие и вовсе считалось нормальным явлением. Но, несомненно, среди царедворцев имелось немало и таких, которые, подобно боярину князю Хованскому, были глубоко убеждены в греховности брадобрития, а некоторые по-прежнему считали, что это вопрос «духовный», а значит, здесь следует сохранять послушание Церкви. Большинство из них было вынуждено вопреки убеждениям подчиниться, как это сделал князь Хованский. Британский дипломат Чарлз Уитворт, имевший возможность в начале 1705 г. оценить результаты действий Петра, сообщал в Лондон: «Во всем городе, сколько я вижу, все значительные лица показываются не иначе, как в немецком платье. Самое трудное было убедить их сбрить длинные бороды, которые у большей части дворянства были обриты в присутствии царя, чем отнята была возможность к сопротивлению». Уитворт открывает новую грань царского брадобрития: лишая царедворцев бород собственной рукой, царь «отнимал у них возможность к сопротивлению». Действительно, в ситуации, когда сам государь отрезает у тебя бороду, сопротивляться было невозможно, а продолжение брадоношения означало бы демонстрацию сопротивления царской власти (как в случае с Наумовым).

Отсутствие возможности открытого сопротивления принуждало приближенных к Петру I людей искать другие способы выхода из того сложнейшего экзистенциального тупика, в котором они оказались. Английский инженер Джон Перри, с 1698 г. находившийся на русской службе, а в начале 1702 г. отправленный для наблюдения за строительством кораблей в Воронеж, видел собственными глазами, как русские бородачи-плотники, в феврале 1703 г. ожидавшие приезда на верфь государя, были вынуждены расстаться со своими длинными бородами:

«Около этого времени царь приехал в Воронеж, где я тогда находился на службе, и многие из моих работников, носившие всю свою жизнь бороды, были обязаны расстаться с ними; в том числе один из первых, которого я встретил возвращающимся от цирюльника, был старый русский плотник, бывший со мною в Камышинке, отлично работавший топором, и которого я всегда особенно любил. Я слегка пошутил над ним по этому случаю, уверяя его, что он стал молодым человеком, и спрашивал его, что он сделал со своей бородой? На это он сунул руку за пазуху и, вытащив бороду, показал мне ее и сказал, что когда придет домой, то спрячет ее, чтобы впоследствии положили ее с ним в гроб и похоронили вместе с ним, для того чтобы, явившись на тот свет, он мог дать отчет о ней св. Николаю. Он прибавил, что все его братья (подразумевая под этим товарищей работников), которых в этот день тоже выбрили, как его, также об этом позаботились».

Скорее всего, подобную изобретательность проявляли не только русские плотники, которым приходилось часто бывать на глазах государя. В кабинете Ивана Александровича Нарышкина (1761—1841) хранилась передававшаяся из поколения в поколение семейная реликвия — шкатулка, в которой на шелковой вышитой крестом подушке покоилась длинная седая борода. Семейное предание связывало происхождение этого талисмана с родной бабкой Ивана Александровича — Анастасией Александровной Нарышкиной (урожд. Милославской; 1700—1773), которая якобы получила эту бороду из рук глубоко почитаемого ею старца Тимофея Архиповича, чудесно явившегося ей во время молитвы. Вероятнее всего, борода принадлежала кому-то из ее родственников из числа царедворцев и предназначалась для положения во гроб при захоронении. Но по какой-то причине борода не была использована по назначению и, превратившись в семейный талисман, постепенно обросла легендами.

Обрисованные выше практики открытого и «тихого» сопротивления, разумеется, сопровождались разговорами на грани государственного преступления. Все это создавало настроение скрытого неодобрения и враждебности по отношению к царю и его действиям, которого Петр I, конечно, не мог не ощущать. Важно отметить, что царедворцы (служилые люди, носители «московских чинов») в начале XVIII в. (так же как и в XVI-XVII вв.) составляли главный (если не единственный) административный ресурс государя. Именно от этих людей зависело исполнение царских указов на местах. Петр не мог не понимать, что всеобщий указ о брадобритии не будет иметь никакого эффекта, пока к брадобритию не приучились царедворцы — люди, которые должны будут претворять его в жизнь и следить за его исполнением. Возможно, именно поэтому царь и не торопился с обнародованием уже разработанного осенью 1698 г. указа, ограничиваясь шутовскими брадобритиями и персональными устными распоряжениями. Но, видимо, дело было не только в этом.