«Уже не вижу смысла вступать в дискуссии с коллегами, понимаю, что это борьба с ветряными мельницами»
«Уже не вижу смысла вступать в дискуссии с коллегами, понимаю, что это борьба с ветряными мельницами»
Нам написал Михаил (имя изменено). Ему 39 лет. Михаил — учитель истории в Краснодарском крае. В своем письме он делится атмосферой в педагогическом коллективе. Михаил считает, что нет ничего важнее человеческой жизни.
— Мне 39 лет. Казалось бы, уже почти половина жизни пройдена, но в последнее время ловлю себя на мысли, что я толком и не жил. Я помню те «страшные 90-ые», о которых так часто кричит пропаганда. Понимаю, что это было лучшее время. И не потому, что это эпоха моего беззаботного детства. Тогда у России была возможность стать свободной и безопасной страной, если бы не одно но.
По образованию я историк. И вижу, в какую пропасть мы катимся. С начала войны я надеялся, что народ проснется, сбросит с себя весь этот мор патернализма и ностальгии по советскому прошлому, но сейчас я не верю в это. Смотрю на своих коллег, которые покорно делают все, что укажут им сверху, как они под видом педагогических методов воспитания, вдалбливают детям жуткие вещи, называя это патриотизмом. На работе многие знают о моей позиции, но сейчас я уже не вижу смысла вступать в дискуссии с коллегами, понимаю, что это борьба с ветряными мельницами. В день, когда умер Алексей Навальный я разругался на работе, потому что многие с улыбкой и какой-то неистовой радостью обсуждали его смерть. И эти люди считают себя учителями?
Среди молодых учителей, по крайней мере среди тех, кому нет еще 40 лет, полное несогласие с политикой и войной. Многие из них, либо игнорируют те же «разговоры о важном», либо ведут совершенно другие беседы. Некоторые, несмотря на несогласие, соглашаются с руководством, дабы избежать проблем — давление со стороны Минобразования в последнее время усилилось. Но делают они это апатично, лишь бы побыстрее отстали. В среде учителей все атомизировано.
Заметил, что те, кто вырос в Советском Союзе и начинал свою педагогическую деятельность в ту эпоху, являются самыми ярыми патриотами. Причем до ужаса циничными. И при всем разглагольствовании о принципах, педагоги сами же их нарушают. Ужасает, что убийства, бомбежки и милитаризм — это для них «патриотизм». Гуманизм в их понимании должен работать только на них самих, но не на других. И никакие дискуссии со стороны учеников не приветствуются.
Я учу детей мыслить, задавать вопросы, интересоваться, дискутировать, понять, что важнее человеческой жизни нет ничего. Это самая главная ценность.
Своим детям и ученикам я пытаюсь донести правду, но апатия все больше и больше разъедает меня. Людей с правильной позицией вокруг мало, а родители — ярые сторонники пропаганды, называют весь этот ужас «правильным курсом».
С женой тоже сложно вести разговоры, для нее все происходящее находится где-то в параллельной вселенной, которую невозможно изменить, а разговоры о переезде вызывают смех.
Старшая дочь интересуется деятельностью Навального, задает правильные вопросы, и пока что это одна из немногих вещей, что помогает держаться.
Мне жалко украинцев, мне жалко детей, и я не знаю, что должно произойти, чтобы морок хтони спал, и мы нашли верную дорогу.