Оригинал материала
Врачи лечили меня неправильно и отправили умирать в хоспис
Осенью 2022 года у жительницы Новокузнецка Ольги Селиной нашли опухоль кишечника. Врачи поставили ей диагноз «саркома прямой кишки», сказали, что жить ей осталось не больше месяца, отказали в химиотерапии и в конце концов отправили в хоспис. Но Ольга выжила. А в начале 2024 года она узнала, что ее неправильно лечили. Ольга рассказала «Холоду» о том, как боролась за выживание и как добилась качественного лечения в Москве.
Но я выжила и добилась нормального лечения
Текст содержит подробные описания медицинских процедур и реакций тела пациента на лечение.
Опухоль размером с мяч
26 ноября 2022 года моя жизнь изменилась. Мне было 19 лет, я только устроилась на первую работу, училась в институте и в автошколе. Весь ноябрь меня преследовали боли внизу живота, но я особо не придавала этому значения. Один раз-таки сходила на прием к гастроэнтерологу: она мне поставила диагноз «синдром раздраженного кишечника», не отправила ни на какое обследование, даже на анализ крови, и прописала мне слабительное.
А 26 ноября вечером у меня случился сильнейший приступ боли. К тому моменту я уже перестала ходить в туалет, то есть слабительное не помогло. Я вызвала скорую. Фельдшеры, услышав, что у меня боли внизу живота, предположили, что это связано с гинекологическим заболеванием, и отвезли меня в Городскую больницу Новокузнецка.
Я просидела в приемном отделении в совокупности часов пять, потому что был огромный поток людей. Мне сделали обследование, рентген, УЗИ и сказали: «Мы не знаем, что с тобой, на рентгене видно явное увеличение матки».
Я сделал мужскую стерилизацию и не жалею Это было лучшим решением в жизни, хотя у меня нет детей. Но я смогу их завести, если передумаю Общество8 минут чтения
Меня отправили в гинекологическое отделение, а там сделали УЗИ и сказали: «Мы тебе ничем помочь сейчас не можем, можем лишь вколоть два укола обезбола. Иди в поликлинику по месту жительства и сделай МРТ платно» (эпикриз есть в распоряжении «Холода», в нем говорится, что врачи диагностировали Ольге двухсторонний гидронефроз на фоне опухоли малого таза. — Прим. «Холода»). Я не помню точно, что они сказали: то ли что у них нет аппарата, то ли что у них большая очередь. В общем, меня отфутболили в два часа ночи в состоянии полной измученности.
Два дня я лежала в кровати, согнувшись, потому что боль нарастала и нарастала. Я пришла в поликлинику в понедельник в согнутом положении, потому что разогнуться уже не могла. Заведующая, к которой меня отправили, была в шоке и сказала, что мне надо ехать обратно в горбольницу, потому что в поликлинике мне ничем помочь не могут. Вот так я снова оказалась в больнице.
Неделю мне давали обезбол, слабительное, делали клизмы. Они пытались вызвать хоть какой-то стул, но ничего не получалось. Только в конце недели мне сделали МРТ и на следующий день повезли на срочную операцию. Во время операции мне удалили опухоль и часть кишки, вывели колостому.
После операции хирург мне сказал, что опухоль была настолько большой, что проросла в часть кишечника и сдавливала его так, что не давала проходить каловым массам. И что опухоль внутри меня начала распадаться: еще через день-два начался бы абсцесс. Операция была тяжелая, длилась пять часов, и я потеряла литр крови.
Когда мама позвонила в реанимацию, ей сказали: «Держитесь, так бывает, у вашей девочки стопроцентно рак, последняя стадия. Не знаем, какого вида, но жить ей месяц».
После операции началось тяжелое восстановление. Мне нужно было вставать и разминаться, менять мешки [для кала, которые крепят к колостоме — части толстой кишки, которую выводят на переднюю брюшную стенку]. Мне только один раз показали, как это делать, но я потом сама в интернете посмотрела инструкцию. А рядом со мной лежали бабушки, и они ничего не понимали: от медсестер и врачей исходило полное равнодушие.
От ампутации до вакцины Ученые обещают конец рака. Рассказываем про поворотные моменты этой борьбы Общество15 минут чтения
Я помню, как в первый раз меняла калоприемник: смотрю, а у меня там просто огромный кусок мяса на животе (имеется в виду часть толстой кишки, которую в результате операции вывели на внешнюю сторону живота. — Прим. «Холода») — это было жуткое зрелище. У меня в тот момент не было страха, вообще отключились эмоции. Мне нужно было сделать все, чтобы выжить. Я поняла, что я сама за себя, мне никто не помогает. Когда уже более-менее расходилась, помогала этим бабушкам: выводила их в санузел, меняла им эти мешки. Мы с ними вообще просто поддерживали друг друга, потому что морально в больнице было очень тяжело.
Я спросила у своего лечащего врача, что мне можно есть. Он мне ответил: «Зубы есть? Ешь все». Как потом оказалось, после такой операции мне можно было только жидкое или перемолотое в кашу. А суп с твердой картошкой и другую еду, которую мне давали в больнице, есть было нельзя.
После того как меня выписали, мама отправилась в Томск, чтобы отдать образцы опухоли на иммуногистохимию. Нам сказали, что Томск — это ближайший город, где это можно сделать. В регистратуре томской больницы маме сказали, что проведут анализ бесплатно по полису ОМС. Но на приеме врач сказал, что надо будет заплатить около 25–30 тысяч за анализ, и попросил после обследования заплатить ему наличными на руки. Мама была готова сделать все, что ей говорили, лишь бы я выздоровела.
Жизнь идет на убыль
Когда она вернулась домой в Новокузнецк, у меня ни с того, ни с сего поднялась температура под 40. И 24 декабря я опять попала в горбольницу. Врачи объяснили, что у меня начался воспалительный процесс из-за того, что во время операции мне неправильно закрепили скрепку на культе кишечника, осталось что-то типа хвостика — что-то туда попало, и она воспалилась. Врачи решили провести еще одну операцию в срочном порядке и поставить дренаж. Вкололи анестезию в спину. Я не чувствовала ног, лежала и слушала, как врачи инструментами гремят, смотрела в окно, пыталась отвлечься от этого всего. Одна из медсестер мне сказала: «Ты бы видела, как у тебя там все разворотили». А я просто лежу и улыбаюсь, блокирую эту информацию, не пускаю ее в себя.
Когда наркоз начал спадать после операции, началась ужасная боль. Это не передать словами, это была, наверное, самая ужасная ночь в моей жизни. Я просила дать мне обезболивающие, а мне говорили: «Мы просто так наркотические вещества не ставим. Потерпишь». Я орала, звонила маме, а она кричала от безысходности, звонила в приемный покой и ругалась. После этого мне дали небольшую дозу, и мне стало полегче.
Перед Новым годом нам предложили снять одноместную палату за 700 рублей в сутки, и я в этой палате встретила Новый год. У меня начал болеть правый бок. Меня отправили на MРТ. После процедуры вышла женщина, которая сидела за компьютером и смотрела на томографию. Она обняла меня со слезами. Я помню, что это был первый раз, когда мне удалось нормально поплакать. Родителей ко мне не пускали, и мне не с кем было поплакать и расслабиться — я все время держала себя в руках. Мы с этой женщиной поплакали вместе, и она сказала: «Держись, девочка, за что тебе это?»
И только после этого я испугалась: «Что же она такого увидела на MРT, что проявила ко мне такую эмпатию?» В выписке было указано: «множественные метастазы в печени, канцероматоз». Маме сказали, что мои боли — от метастазов, что мне остался месяц и жизнь идет на убыль, и посоветовали обратиться в городской онкологический центр.
Ванна со ртутью и компресс из рыбы Тест «Холода» по безумным лечебным практикам прошлого, которые лучше не повторять Интернет и мемы1 минута чтения
В это время мама поехала в Томск за результатами гистологии: в заключении был диагноз «саркома прямой кишки четвертой стадии». Тот врач, о котором я говорила, сказал сходить в регистратуру с выпиской, поставить там печать, вернуться к нему в кабинет и заплатить наличными. И мама решила в регистратуре уточнить, сколько стоит анализ: 25 или 30 тысяч. А ей ответили: «Девушка, у вас по полису ОМС все делается, мы оплату с вас не берем». Мама рассказала, что врач стоял у своего кабинета, услышал этот разговор и просто ушел.
Но маме было не до разбирательств — она услышала страшный диагноз и думала, как мне это все преподнести. Она сказала мне, что это просто злокачественное образование и нам нужно пройти несколько курсов химиотерапии. Что мы все справимся. Да, выпадут волосики, но все будет хорошо. И я спокойно отреагировала, потому что мама преподнесла мне все очень мягко.
Когда мы поехали в онкологический центр Новокузнецка, из-за болей я уже не могла ходить, меня тошнило, кружилось голова, я не могла есть. Меня поселили в палату, где было девять человек и между койками не было прохода. Я была под обезболивающим и все время спала. Маме говорили, что жить мне осталось недолго и что мое состояние слишком нестабильное для проведения химиотерапии. Поэтому мне просто давали обезболивающие.
Мама попросила заведующую центра обратиться в Москву или в другие онкоцентры. Заведующая направила мою выписку с МРТ, где говорилось, что мой кишечник поражен метастазами, в петербургский НИЦ Петрова. На самом деле, как потом выяснилось, у меня была непроходимость кишечника из-за того, что я ела больничную еду. Но на МРТ врачи не отличили каловые массы от метастазов. Поэтому НИЦ Петрова отказал мне в госпитализации: там сказали, что не смогут довезти меня до питерского центра в таком состоянии.
Думала, что, скорее всего, умру
В одну из ночей в онкоцентре у меня началась очень сильная рвота. Я увидела, что меня рвало каловыми массами, то есть тогда непроходимость кишечника у меня достигла пика. Все было как в каком-то фильме ужасов: я под промедолом (сильнодействующее обезболивающее. — Прим. «Холода»), вокруг меня лысые бабушки. Одна меня крестит, другая кричит: «Снимай штаны». Я жаловалась на боли в животе, поэтому они, возможно, думали, что мне станет лучше, если одежда не будет давить на живот. Там был полнейший хаос. Соседка пошла за помощью, но никто так и не подходил. Я позвонила маме и сказала: «Ко мне никто не подходит, меня рвет, мне кажется, я умираю».
Так как дело было ночью, онкологический центр был закрыт, и мама просто перелезла через забор, достучалась, ей открыли дверь и пустили, и она нашла какую-то медсестру. Но мне просто вкололи еще одну дозу обезбола и я уснула, облокотившись на маму. Утром ей сказали, что ничем не могут мне помочь — раз нам даже в Питере отказали. Предложили выделить изолятор — отдельную палату один метр на два с половиной. Сказали: «Мы вам разрешим быть вместе все время, чтобы вы через забор не перелазили».
Мы спали с ней вдвоем на одной небольшой кровати, иногда она спала на полу, мы были как какие-то беженцы. К тому моменту мама уже уволилась с работы, чтобы постоянно быть со мной. Уходила на час-два домой, чтобы принять душ. Папа с мамой к тому моменту давно развелись, но папа со своей стороны помогал чем мог, поддерживал меня и маму, в том числе и деньгами.
Я лежала в изоляторе где-то около двух недель, и мне не оказывали никакой помощи — только вкалывали обезболивающие. Химиотерапию мне по-прежнему не делали, но ввели подключичный порт и подключили к аппарату искусственного питания.
В этом закутке обычно было темно, и когда кто-то входил, над дверью загоралась лампочка. А врачи заходили только утром во время обхода на одну минуту и вечером. Открывалась дверь, загорался свет — для меня это было как будто бог спустился с небес. Я думала: неужели ко мне кто-то пришел, неужели мне кто-то поможет? Но лечащий врач каждый день отмечала ухудшения и говорила: «Мы делаем все, что можем».
У меня РПП 19 лет, и я не верю, что оно когда-то пройдет Мой вес колебался от 38 до 74 килограммов. Сейчас я могу понять, как выгляжу, только по фотографиям и видео Общество16 минут чтения
В один из дней меня снова начало рвать, я опять захлебывалась каловыми массами. И в этот момент мы стали прощаться с мамой. Она говорит: «Доча, не бойся, ничего, тебе станет легче [после смерти], все будет хорошо». Мне тяжело это вспоминать, у мамы тогда такие глаза были… Я даже не представляю, сколько ей нужно было сил, чтобы сказать эти слова.
Тогда я действительно думала, что, скорее всего, умру, но в глубине души я в это очень-очень не верила. Мама пошла еще раз к дежурному врачу и попросила помочь, рассказала про мой случай. Он сказал, что наслышан, но ничем помочь не может. И мама вспоминает, что сказала: «А моя дочь верит, что вы ей поможете. Вы знаете, я в первый раз улыбаюсь человеку, который говорит, что моя дочь умрет, и отказывает ей в помощи». Мама рассказывала потом, как вернулась, стояла у моей палаты и вытирала слезы, а когда зашла, соврала, что утром меня обещали осмотреть. Я ей ответила: «Видишь, мама, если до конца стоять, бороться и верить в себя, все получится».
Но мамины слова, видимо, зацепили врача. Он пришел с трубкой и чайником и промыл мне желудок. На следующее утро пришел с обходом главный врач, попросил меня сесть, и я резко села. Он удивился: «Ого, сколько в тебе энергии». Я схватила его за руку и говорю: «Помогите мне, пожалуйста». Мне хотелось им показать, что я живой человек, а не просто случай на работе. Я понимаю, что у врачей свои проблемы, что у них небольшая зарплата, но нельзя отменять человечность.
«Мы на дне, уже давно засосало» Отрывок «Разрыва» — романа Даниила Туровского о борьбе против интернета, о глобальной слежке и хрупкости отношений отца и сына Общество9 минут чтения
Мне хотелось показать, что я готова на все, что я найду силы. Тот день стал подарком судьбы. После обхода пришла медсестра с чайником, чтобы продолжить делать промывание. Но она не знала, как промыть кишечник с колостомой, поэтому мы с мамой делали все сами. Она ввела глубоко трубку клизмы, влила много воды, и у меня начали выходить камни (в выписке написано копролит — то есть окаменевшие экскременты. — Прим. «Холода»). В этот момент мама как хирург засунула мне [в колостому] руку и достала каменную субстанцию, которая образовалась из-за неправильного питания в больнице. После этого я стала приходить в норму, кишечник начал работать, и мне решили провести первый этап химиотерапии. Я перенесла ее хорошо и думала, что скоро поеду домой. Мне очень хотелось вернуться к нормальной жизни.
Заведующая отделением сказала: «Я вас в любом случае выписываю, потому что у нас мало мест. Но вы не торопитесь ехать домой. Я вам советую поехать в другую больницу в микрорайоне Абашево — там полноценная палата с двумя кроватями, будете там с мамой рядом лежать. Я пропишу какие-то препараты поддерживающее, чтобы вы были под наблюдением. Это будет лучше, чем вдруг что вызывать скорую».
Она очень рекламировала эту больницу: говорила, что рядом лес, свежий воздух, можно гулять и отдыхать. Звучало заманчиво, она сказала побыть там недельку, а потом поехать домой. Сказала, что даже вызовет машину, чтобы мы туда доехали. Мы посоветовались с родственниками, а нам говорят: «Там на Абашева не только есть больница — там еще и хоспис». Мы спросили об этом у заведующей, но она ответила, что это обычная больница, и прямо настаивала на том, чтобы мы отправились туда.
Не слушай своих родителей, я о тебе позабочусь
На следующее утро нам вызвали машину до Абашево. На улице зима, минус 25 градусов, я в бандаже, швы после второй операции только-только зажили. Мы едем, а сзади на машине едет отец с моими вещами. Подъезжаем, я вижу избушку одноэтажную, бетонную, на окнах железные решетки. Мы водителя спрашиваем: «Это центр, где палата для нас выделена двухместная специально?» Он такой: «Вы что, девочки, какая еще двухместная палата?» Я смотрю на маму и спрашиваю: «А где лес?» Одна елка стоит и труба рядом, из которой херачит дым.
Внутри бетонные полы, примерно пять палат. Вокруг тишина, адский запах какой-то мертвечины, холодно очень, на кроватях лежат пожилые люди и не шевелятся. В одной палате было окно с дырками в раме, которые заткнули одеялом — оно было уже мокрым от снега.
Нам говорят: «Оставляем только девочку, мама на выход, отец на выход». Мы говорим: «Спасибо за презентацию, но оставаться здесь не будем». Вы не имеете права, говорят, вас сюда прислали, за вами забронировано место. Мы собрались на выход, а нас не выпускают. Они позвонили каким-то людям, приехали две женщины, одна из них представилась каким-то врачом. Мама ее спросила: «Вы вообще здесь несете ответственность за состояние моего ребенка?» Та сказала: «Не несем. У нас паллиативное отделение, вы сами должны понимать, для чего вы здесь. Нам позвонила завотделением онкоцентра и сказала, что ваша дочь — паллиативный пациент».
Мобилизованного отца-одиночку хотят лишить дочери и вернуть в Украину Мать девочки застрелили, пока он был на «СВО». Убийца отправился на войну Общество12 минут чтения
Когда мама уже на повышенных тонах сказала, что мы уходим, эта женщина взяла меня за руку и сказала: «Не слушай своих родителей, я о тебе позабочусь. Вот мой номер — если что, звони: я тебя заберу». Я ей сказала, что у меня еще подключичный катетер, который нужно убрать, а для этого нужны стерильные условия — это же как операция. Она говорит: «Да пойдем, я тебе сейчас все сама уберу, я умею». Она так агрессивно настаивала на своем, что мне было очень страшно. Я уехала оттуда в полном шоке. Сразу же после этого мы отправились в онкоцентр с просьбой убрать катетер. Я пролежала еще два часа в палате после этой процедуры, и мы уехали домой.
Затем я переехала жить к бабушке — от нее было удобнее доехать до онкоцентра, где я проходила курсы химиотерапии. Я хотела скорее вернуться к жизни, отойти от этого шока, мне было все время страшно и не верилось, что все это происходит со мной. Столько мучений — и все врачи ставили на мне крест и довели до хосписа.
Но я начала восстанавливаться, набирать вес и полгода ходила на химиотерапию. Когда в 2022 году я легла в больницу, я сразу же взяла академический отпуск в университете, а в июне 2023 уже закрыла сессию, продолжила учиться водить и сдала на права. Я настолько была ошарашена тем, что произошло, что не стала обращаться в другие онкоцентры. Мне просто хотелось прийти в себя.
В мае мне сказали, что я вышла в ремиссию. Я пришла на консилиум, где была заведующая, которая отправила меня в хоспис. Но мы с ней так и не поговорили на этот счет, потому что я испугалась: я как будто заблокировала эти воспоминания — настолько это был жуткий опыт. На консилиуме заведующая мне сказала: «Оля, твой случай один на миллион, у тебя ремиссия». На тот момент самый большой очаг был только в два сантиметра. Уже в Москве мой нынешний врач сказал, что химиотерапия была подобрана неправильно: только один препарат из семи совпадал с нужной мне схемой лечения. Но в тот момент помог даже он.
Заведующая сказала мне жить свою жизнь. Так я и стала делать. Я поехала в Новосибирск к своей подруге: она открыла студию красоты, а я как художница раскрасила ей помещение. Но спустя полтора-два месяца ремиссии у меня опять начались боли в боку, в области печени. Я вернулась в онкоцентр Новокузнецка и сделала МРТ — один из метастазов в печени вырос до шести сантиметров, и за следующие три с половиной месяца я прошла еще четыре курса химиотерапии.
У Земли могло быть кольцо, как у Сатурна Оно могло изменить жизнь на планете и повлиять на ледниковый период Мир5 минут чтения
Где-то ближе к зиме врачи увидели на МРТ, что он вырос до 11 сантиметров. Врачи собрали консилиум и сказали, что ничего не могут сделать. Еще с сентября мы с мамой стали сами изучать московские и питерские клиники. Я решила, что поеду в московский онкологический центр Блохина: я читала о нем отзывы, смотрела видео на ютубе, позвонила в их колл-центр, меня хорошо проконсультировали и сказали, что у них много специалистов, которые работают именно с моим видом опухоли. Мы с мамой описали по телефону свою ситуацию и спросили, что делать, чтобы попасть в Блохина. Нам сказали взять направление, все медицинские документы, справку 057/У для госпитализации, купить билеты и прийти к ним. Мы получили направление и записались на прием на 6 февраля.
3 февраля мы прилетели в Москву, сняли квартиру посуточно недалеко от больницы. 6 февраля мы с мамой пришли на прием, сдали заново стекла на гистологию и получили направление на МРТ. Врачи поставили совсем другой диагноз: герминогенная опухоль желточного мешка. Как сказал мой лечащий врач в онкоцентре Блохина, это тип опухоли хорошо поддается лечению, потому что он чувствителен к химиотерапии. Он сказал, что, если бы меня направили к ним раньше, когда опухоль была два сантиметра, то ее быстро бы рассосали. Но когда я приехала в Москву, опухоль была уже 17 сантиметров. Я думала, что все это обследование будет дорогим и недоступным для меня. Но уже 27 февраля я лежала на химиотерапии в Блохина. Все анализы и лечение провели бесплатно по полису ОМС. Главное — делать первые шаги и не сдаваться.
Я убила мужа-абьюзера Я начинала отношения с принцем на белом коне. Но все быстро изменилось
Общество19 минут чтения
Врач сказал, что поражение тяжелое, но они сделают все возможное для моего выздоровления, и мне подобрали индивидуальную химиотерапию. Но, по его словам, из-за того, что мне год вливали неправильные препараты, организм адаптировался, какие-то клетки выработали защиту и стали сильнее. Я всегда старалась терпеть и делать все, что мне говорят. Кто же знал, что то, что мне говорили, было непрофессионально.
В первый раз за все время мне сделали анализ на онкомаркеры, а проверять их нужно каждые месяц-два. Врач сказал, что никогда не видел, чтобы у пациента было 600 тысяч единиц альфа-фетопротеина (количество этого белка в организме указывает на развитие онкологических заболеваний. У здоровых женщин уровень АФП не превышает 7,29 единиц. — Прим. «Холода»). Но за три-четыре курса химиотерапии удалось привести меня в норму: их осталось всего пять-семь единиц. А очаг раковых клеток уменьшился до шести сантиметров. Как мне сказал врач, эти клетки могли отмереть и зарубцеваться.
Здесь врачам я доверяю: это люди, которые знают свое дело, у них всегда есть запасной вариант, и они действительно заинтересованы в выздоровлении пациента.
Я уже больше полугода живу в Москве, мама периодически приезжает. Она работает мастером маникюра и помогает мне финансово вместе с папой. Недавно мне сделали биопсию, и я жду результата гистологии, по которому будет видно, что делать дальше. Если они увидят, что клетки мертвые и недееспособные, то это значит, что у меня ремиссия и либо каждые полгода, либо каждые три месяца мне будут делать МРТ. А если они там заметят какие-то еще функционирующие злокачественные клетки, то будут подбирать другую схему лечения. Я надеюсь, конечно, на первый исход.
Меня увидели, услышали и поняли
Я только сейчас начинаю отходить от шока. Мне бы хотелось привлечь как можно больше внимания к своей истории, чтобы врачи понесли хоть какую-то ответственность за все свои ошибки. Мне важно рассказать о своем опыте и для блага других людей, чтобы они знали, как устроена система здравоохранения: если есть возможность, надо консультироваться как минимум у трех специалистов.
Если бы не моя мама, которая бросила свою работу, отдала все, чтобы быть со мной, через заборы перелазила, спала со мной на полу, я бы просто осталась в хосписе.
Сейчас я представляю себя здоровой, представляю, что я радуюсь, как мне хорошо и комфортно в своем теле. Думаю о людях, которые меня окружают. Нужно держать фокус на позитиве и как-то двигаться, поэтому я концентрируюсь на хороших мыслях, даже когда мне очень плохо.
Да, бывают состояния, когда ты на стенку лезешь, когда ты орешь в пустоту, в подушку, плачешь, рыдаешь. Вроде бы ты живой, но уже мертв внутри. В эти моменты меня спасает моя мама, которая еще сильнее меня. Она находит слова, которые возвращают меня к жизни.
Я ушла из инстаграма, хотя у меня было 300 тысяч подписчиков Это лишило меня рекламного заработка, но я больше не хочу снимать каждый свой шаг Общество14 минут чтения
Когда у меня случился рецидив в августе 2023 года, я поняла, что борьба с болезнью затягивается не на один год, как я предполагала. За это время я много раз переосмысляла свою жизнь, приобрела много знаний. Я решила, что мой опыт может быть для кого-то полезным, может даже спасти чью-то жизнь. Когда я была подростком, у меня была мечта вести блог. Так что рецидив болезни дал мне мощный толчок к тому, чтобы начать действовать.
Сначала я начала более активно вести телеграм-канал, записывать «кружочки» с историями моего лечения, потом начала снимать рилзы для инстаграма. Понемногу я избавилась от неуверенности, от страха общественного осуждения. Мне было важно показать, что человек может получить качественное лечение, если у него есть желание и вера в себя. Если бы я сама наткнулась на аккаунт девчонки, которая вышла в ремиссию после такого ада, то я бы приложила все усилия и занялась своим лечением где-то в другом центре.
После первой химиотерапии в Москве я лежала в квартире без сил и решила выложить два рилза, в которых рассказала историю своего лечения. Просто сделала слайд-шоу из фотографий, прописала текст в тетрадке и озвучила его в ролике. Следующую неделю я не заходила в инстаграм, потому что мне было очень плохо и я продолжала восстанавливаться после химии. А когда зашла, увидела, что у рилзов по 100 тысяч просмотров. Было много комментариев, не жалостливых, а наоборот: люди писали, что я молодец, кто-то говорил, что оказался в похожей ситуации и что благодаря мне знает, как теперь поступить. Я была рада, что меня увидели, услышали и поняли. Мой блог — не о боли, не о молодой девчонке, которую надо пожалеть. Это блог о внутренней силе, которая есть в каждом из нас.
Так что я бы сказала, что блог тоже меня эмоционально вытащил. Он не дает мне раскисать. Еще когда у меня было мало подписчиков, я перебарывала свое плохое настроение, через боль публиковала что-то, шутила, юморила. Когда начали прибавляться подписчики, у меня сформировался какой-то распорядок дня, дисциплина, потому что люди прям пишут: «Ты где, куда пропала? Знаешь, у меня такое депрессивное состояние было, а вот тебя посмотрела, послушала и сегодня так прекрасно провела день».
Так что я понимаю, что мне по-любому нужно вставать с кровати, наряжаться, улыбаться и дальше развиваться, писать в блог, радовать других и радоваться этой жизни самой.
Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наши социальные сети!
Автор:редакция «Холода»