И звезды люблю я с тех пор О поэтическом и бытовом поведении Афанасия Фета

Марта Гвай

Талант Афанасия Фета проявился рано. В 1840-м году, когда он выпустил первый сборник «Лирический пантеон», ему не было девятнадцати лет. Напечатать сборник ему помогает друг по университету, Аполлон Григорьев. С 1841 года Фет регулярно печатается в журнале «Москвитянин» Михаила Погодина, а с 1842 года — в «Отечественных записках», который издает неистовый Виссарион [1]. Таким образом, молодой поэт заявил о себе в первой половине 1840-х годов, начал бодро издаваться как в журнале, пропагандирующем уваровскую идеологию, так и в журнале с передовыми взглядами. В обоих станах он был замечен и отмечен, хотя и с оговорками. В 1844 году Фет теряет наследство, на которое рассчитывал, и решает сменить литературный круг на армейский. Служба в армии давала возможность вернуть дворянский титул, которые Фет, в силу темной истории, связанной с его происхождением, утратил в возрасте 14 лет. С армию Фет поступает в 1845 году, стихи он с этого момента он практически перестает печатать.

1840-е годы — время, когда русская критика жадно ищет первого поэта на место Пушкина. Пушкин погиб три года назад, потеря еще не пережита, величие его только усиливает горе. Русская литература чувствует себя осиротевшей и жадно ищет заместителя. Хочется, чтоб он был «таким же»: гениальным, ясным, простым. Невольно примеряют на это место плодовитого Фета, и видят: не то. Фет слишком неяснен для этой роли. Во-первых, с кем он, с правыми или левыми? Допустим, Пушкина тоже не запишешь в декабристы, но у него хотя бы были друзья. Во-вторых, при чем тут армия? Надо отстаивать свой поэтический дар, развивать его. В-третьих, и сама поэзия — «неопытная, неполная, недозрелая».

В дальнейшем Фет часто слышал упреки в «неясности» его стихов и научился отстаивать свой метод. Также он научился отстаивать свою позицию: поэзия и жизнь — принципиально разны сферы жизни. Поэзия существует ради красоты, не имеет никакого влияния на реальную жизнь, то есть не то, чтобы — не дай бог — не учить кого-то, но и вообще: то, что в жизни хорошо (разум, практичность, логика) то поэзии смерть, поэзия должна быть безумна. «Насколько в деле свободных искусств я мало ценю разум в сравнении с бессознательным инстинктом (вдохновением), пружины которого для нас скрыты (…) настолько в практической жизни требую разумных оснований», — декларирует Фет в мемуарах, и еще не раз, как в прозе, так и в стихах, он подчеркивал противоположные цели поэтической и бытовой жизни.

Известна история несостоявшейся любви Фета к Марии Лазич. Поэт познакомился с ней в 1848 году, в непростой период службы в армии, и нашел умную, чуткую родственную душу. До самой смерти он посвящает ей стихи, называет ее alter ego: ни разлука, ни смерть Марии не имеют власти над его чувством.

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!
А жениться на бесприданнице? Извините, нет.
Но чего нам нельзя запретить,
Что с запретом всего несовместней -
Это песня с крылатою песней
Будем вечно и явно любить.
В песне любовь продолжается, а жизнь идет своим чередом. В стихах Фет пишет:
Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви

А в жизни находит богатую невесту и благополучно женится. Напрашивается сравнение с другой «невозможной» любовью в истории русской литературы: с любовью Василия Жуковского к Марии Протасовой. Обстоятельства так же не благоволили Жуковскому, но меньше всего в его поведении по отношению к семейству Маши можно увидеть поиск выгоды. Наоборот, он всячески пытается помочь и ведет себя благородно, например, продает собственное имение и отдает деньги в приданое сестре Маши, Саше. Он и в жизни поэт, недаром он говорит:

И для меня в то время было

Жизнь и Поэзия одно.

Эта установка принципиально противоположна фетовской. И насколько Жуковский (так же, как и, впрочем, друг Фета Григорьев) не обращали внимания на собственное происхождение (все трое — незаконнорожденные), ведь поэт — это само по себе положение в обществе, настолько это было важно для Фета, который всю жизнь отчаянно пытался вернуть и дворянство, и деньги, и статус.

Пытаясь возвести Фета на пьедестал Пушкина, критики пеняли ему туманность его стихотворений, не понимая разности установок двух поэтов. Фет, безусловно, понимал, за что им недовольны старшие литературные братья и пытался разобраться в обвинениях: например, в статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» [2] он пишет: «Придайте поэтической мысли резкость и незыблемость аксиомы, — она сейчас станет в ряду великих истин, воспрещающих казно, коно- и платкокрадство; вдайтесь в подробности, или окружите поэтическое явление равносильными ему другими, и оно побледнеет до ничтожества». И там же он приводит в пример стихотворения Пушкина «Сожженное письмо» и «Туча» как «нерезкие», то есть такие, где мысль и чувство спрятаны за впечатлением.

Фет и оправдывается, и нет. От своего пути он не отказывается, и это тоже, кажется, плоды его житейской независимости от мнения литературного круга.С другой стороны, Пушкин, конечно, более близок к Жуковскому, он говорил: «Слова поэту суть уже его дела», стирая грань между поэтическим и жизненным.

Если посмотреть внимательнее на лирику Фета, помимо пресловутой «неясности», с которой пытались бороться критики (а Тургенев так вообще безжалостно правил Фета для публикации: выкидывал строфы, давал стихотворениям новые названия), можно увидеть еще одну интересную особенность. Описывая любовные переживания, Фет часто употребляет местоимение «мы», например: «Видно, разлуки обоим несносны уроки». Или:

И, разлучась навеки, мы поймем,
Что счастья взрыв мы промолчали оба (…)
Мы встретились вновь после долгой разлуки,
Очнувшись от тяжкой зимы;
Мы жали друг другу холодные руки
И плакали, плакали мы.

Кажется, описывая свидание, поэт видит одновременно и себя, и свою возлюбленную. Он делает акцент не на своих чувствах, а на общей картине. Он приписывает возлюбленной свои чувства (может быть, она вовсе и не плакала или никогда не считала, что «промолчала счастья взрыв»). Фет уводит своего лирического героя от личных переживаний, чего не делает Пушкин, где больше присутствует «я» и фактически («Я вас любил», «Я помню чудное мгновенье» и т. д.) и в смысловом плане: любовная лирика Пушкина всегда описывает боль, страдания, надежду изнутри. У Фета за «мы» прячется любование внешним, поэтому часто в его стихах, описывающих свидание, присутствует кто-то третий, например, ночь:

Сияние северной ночи
Я помню всегда близ тебя
Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной,
Третья с нами лазурная ночь.
Но это может быть и соловей, и звезды, и море.

Иногда, говоря о свиданиях, Фет описывает ситуацию: «Знаю я, что ты, малютка// Этой ночью не робка» или саму возлюбленную — хотя бы в знаменитом «На заре ты ее не буди».

Причины такого отстранения от собственных переживаний можно поискать в увлечении Фета стихотворениями латинских поэтов. Латынь Фет знал очень хорошо, ею муштровали учеников в эстонском пансионе Крюммера, где он учился. Он переводил Овидия, Катулла, очень любил Горация. Некоторые юные стихотворения написаны явно как подражания латинским поэтам:

Право, от полной души я благодарен соседу:
Славная вещь — под окном в клетке держать соловья
(…)
И в расцветающий сад за высоким, ревнивым забором
Вечера свежесть вдыхать выйдет соседка одна, -
Тени ночные в певце пробудят желание воли,
И под окном соловей громко засвищет любовь.
(…) Но вечер давно уж настал…
Что ж не поет соловей или что ж не выходит соседка?..
Может, сегодня мы все трое друг друга поймем.

Здесь, во-первых, опять, чтобы понять любовь, нужен кто-то третий, кто придаст описанию отстранённый взгляд и нарисует картину «любви». Во-вторых, интересно проследить влияние латинской поэзии на Фета с точки зрения творческих установок.

Латинские поэты открыли, как можно изображать индивидуальные чувства. Если сравнить стихотворение Сапфо «Богу равным кажется мне по счастью» [3] и аналогичное — Катулла [4], то в первом превалирует физическое описание любовных страданий: героиня не может говорить, чувствует под кожей «легкий жар», становится «зеленее травы». Катулл повторяет слова греческой поэтессы, только в конце упрекает себя в лени. Оказывается, он так страдает просто потому, что ему нечего делать. Описание чувств приобретает неоднозначность и ироничность. В другом известном стихотворении Катулл разделяет нежные чувства к женщине и страсть, анализ его тонок и точен. Он уже не говорит о только о физических проявлениях любви — звоне в ушах, поте, онемевшем языке, но аналитически описывает сами чувства [5]. Есть и стихотворение «Ненавижу и люблю», прообраз хита 90-х «I love to hate you», где речь идет о противоречивых чувствах, который лирический герой испытывает одновременно.

Катулл начинает говорить от себя, по сути, изобретает аналитический язык для описания чувств, которые не так просты. Хотя и воробьи, и «мы», и венеры и купидоны (кто-то третий), которые оберегают влюбленных, также присутствуют в его стихотворениях.

Можно сделать предположение, что на заре появления любовной лирики описание индивидуальных чувств было прорывом. Фет хорошо знал латинскую поэзию, еще не порвавшую с описательным изображением чувств, главенствовавшим до совершения этого прорыва. Фет находился под влиянием такой поэзии: когда индивидуальные чувства изображены неясно и расплывчато. После ясности Пушкина для современников такой поэтический стиль сбивал с толку. Но, что еще интереснее, литературное поколение, пришедшее вслед за Фетом, безоговорочно признали его своим. В 1897 году Бальмонт в курсе публичных лекций «О русских поэтах»

[6]противопоставляет Фета наряду с Тютчевым Пушкину и Лермонтову и говорит, что последние «видят части мира, но не его целое, его зримое содержание, но не тайное значение». Для символистов неясность, умолчание, размытость поэтического образа становятся универсальным поэтическим ключом, открывающим тайну мира.

Кажется, Рим учился лирическому выражению себя, как младенец учится говорить. Фет воспринял поэтическую наивность такой поэзии и перенес ее в свое творчество. Этот индивидуальный факт срезонировал с общей усталостью от ясного и четкого выражения мысли и чувства в русском стихосложении. Действительно, если идешь после Пушкина по его дороге, становишься эпигоном в стиле Бенедиктова. Поэзия Фета оказалась верным ответом, переосмысляющим пушкинское наследие. Фет предчувствовал силу невыраженной мысли и неясного слова. Отказываясь от пушкинских и — далее- романтических — установок на единство поэтической и реальной жизни, он проложил дорогу символистам, построил мост в будущее русского стихосложения.

[1] Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848) — русский литературный критик, издатель журнала «Современник», известен лево-либеральными взглядами.

[2] Цитируется по интернет-изданию: https://fet.lit-info.ru/fet/public/articles/article-1.htm?ysclid=mjsn5op0dc292429492

[3] См. цитируемое стихотворение Сапфо в переводе Вячеслава Иванова:

Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно
Слушает голос
И прелестный смех.
У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу — уж я не в силах
Вымолвить слова.
Но немеет тотчас язык, под кожей
Быстро лёгкий жар пробегает, смотрят,
Ничего не видя, глаза, в ушах же —
Звон непрерывный.
Потом жарким я обливаюсь, дрожью
Члены все охвачены, зеленее
Становятся травы, и вот-вот как будто
С жизнью прощусь я,
Но терпи, терпи: чересчур далёко
Всё зашло…

[4] И стихотворение Катулла, написанное в подражание Сапфо, в переводе самого Фета:

Тот богоравный был избран судьбою,
Тот и блаженством божественным дышит,
Кто зачастую сидит пред тобою.
Смотрит и слышит

Сладостный смех твой; а я-то несчастный
Смысл весь теряю, а взор повстречаю,
Лезбия, твой, так безумный и страстный
(Слов уж не знаю).

Молкнет язык мой, и тонкое пламя
Льется по членам моим, начинает
Звон раздаваться в ушах, пред глазами
Ночь наступает.

Праздность, Катулл, насылает мытарства,
Праздность и блажь на тебя напустила;
Праздность царей и блаженные царства
Части губила.

(Цитируется по интернет-изданию https://russiancatullus.wordpress.com/2023/10/30/51adlesbiam/, где есть и другие переводы, и комментарии к стихотворению)

[5] Имеется в виду стихотворение Катулла из его сборника «Carmina» под номером 87, которое обычно соединяют с 75-м стихотворением (перевод Фета, цитируется по интернет-изданию https://russiancatullus.wordpress.com/2023/11/14/75adlesbiam/):

Ни одна похвалиться такой к ней любовью не может
Женщина сильной, какой Лезбию сам я люблю.
Верности больше нигде не бывало в подобном союзе,
Чем с моей стороны этой открылось любви.
Ныне же сердце мое по вине твоей, Лезбия, стихло
И погубило себя собственным пылом своим
Так, что оно уж к тебе не лежит, хоть будь безупречна.
И не отстанет любить, что ты ни делай теперь.

[6] Цитируется по интернет-изданию https://ru.wikisource.org/wiki/О_русских_поэтах_(Бальмонт)/1904_(ВТ)