«Кто послал пацанов умирать на Кавказ?» Русско-чеченские войны глазами солдат
Саша Кроп
Обе русско-чеченские войны оставили за собой сотни тысяч разрушенных судьб, однако их голоса почти не были услышаны. Пока государство пыталось объяснить кровопролитие — начиная с «восстановления конституционного порядка» и заканчивая «борьбой с бандформированиями» — солдаты искали для себя ответы через музыку, наивную, злую, отчаянную, и тексты, записанные на тетрадных листах и кассетах.
В солдатских песнях слышны любовь и разлука с родными, тоска по дому, смерть товарищей и неустанный вопрос «ради чего всё это». В них же — обостренные бытовые детали, которые обычно выносятся за пределы официального нарратива: новогодний штурм Грозного, заставивший «встретить праздник» под обстрелами, осознание, что в это же время за сотни километров от окопов кто-то запускает фейерверк, накрывает стол и едва ли думает о том, что происходит на фронте.
Корреспондент Дискурса Саша Кроп обращается к этому негласному архиву памяти — солдатским песням 1990-х, которые рассказывают о войне от имени свидетелей и участников. В продолжении цикла «Музыка русско-чеченских войн» исследуем, как лирические мотивы наследовались от войны к войне, что объединяло солдат по ту и другую сторону и почему эти тексты почти исчезли из официальной памяти.
Чеченские войны оставили после себя множество нерассказанных историй. Официальный язык оказался неспособен говорить о боли, сомнении и потерях — слишком многое в нём требовало оправдания, замалчивания или подмены смыслов.
Одним из немногих пространств, где солдаты могли говорить от первого лица, стала песня. Солдатская песня чеченских войн — это попытка осмыслить пережитое, зафиксировать страх, утрату, непонимание и чувство обмана.
Потерянная любовь, тоска по дому, предательство, непонимание причин войны и смерть сослуживцев — все это отразилось в народном творчестве, стихийно возникающем на фронте. В этом материале мы посмотрим на чеченские войны глазами российских солдат — через тексты песен, которые они пели и переписывали друг у друга, зачастую не зная авторов и не задумываясь об их литературной ценности.
Песня вместо исповеди: о чем поют солдаты на войне
Прежде чем перейти к песням времён первой и второй чеченских войн, важно обозначить, что представляет собой солдатская песня как явление.
Речь идет о традиции, сформировавшейся в позднесоветский период и во многом унаследовавшей его поэтический язык. Между распадом СССР и началом первой чеченской войны прошло совсем немного времени, и большинство солдат, оказавшихся на фронте, выросли внутри советской культурной и литературной среды.
Солдатская песня не сводится к одной теме. В ней переплетаются мотивы любви и утраты, предательства и ожидания, образ матери, тоска по дому, отношения с сослуживцами. Эти темы редко существуют обособленно: чаще они накладываются друг на друга, формируя единое эмоциональное поле.
Большинство армейских песен анонимны. Они передавались устно, переписывались от части к части, менялись от исполнения к исполнению. Попыток систематизировать и осмыслить этот корпус текстов было немного. Одной из таких стало собрание солдатского фольклора, подготовленное группой исследователей и опубликованное в книге под редакцией Михаила Лурье «Поэзия в казармах: русский солдатский фольклор: из собрания «Боян».
Авторы сборника подчёркивают, что подобные тексты выполняли для солдат функцию своеобразной словесной терапии. Резкий психологический надлом, связанный с попаданием в армию и войну, требовал форм выражения, которые позволяли бы хотя бы частично осмыслить происходящее и справиться с переживаниями. Песня становилась одной из таких форм — способом проговорить страх, тоску и утрату.
В этом тексте солдатские песни и поэтические тексты рассматриваются именно в этом ключе — как свидетельства опыта и попытки его пережить.
Любовь, ожидание и утрата: женские фигуры в солдатских песнях
Любовная лирика — один из центральных пластов солдатских песен. В них она почти всегда строится вокруг ожидания: солдат надеется, что избранница дождется его, что разлука окажется временной, а мирная жизнь — восстановимой.
Эти тексты часто написаны в форме письма или внутреннего монолога. В них солдат возвращается к воспоминаниям о довоенных встречах, к первым признаниям и жестам близости — как к единственной точке опоры в чуждой и враждебной среде:
Идет вечерняя проверка,
И через пять минут отбой,
И почему-то мне не спится
Охото мне к тебе одной.
Я вспоминаю наши встречи,
Как провожал тебя домой,
Как обнял первый раз за плечи,
В ответ услышал: «Милый мой».
Однако гораздо чаще солдатская песня рассказывает о другом исходе. Большая часть любовной лирики посвящена предательству, молчанию и утрате. Девушка перестает писать, отвечает всё реже или вовсе исчезает из жизни солдата. Ожидание оборачивается разрывом, а надежда — разочарованием:
Я понимаю, что ты не виновата,
Что перестала письма мне писать.
Зачем тебе любовь солдата,
Когда его два года ждать?
Зачем терять два года жизни юной,
Когда вокруг цветет желанный май,
А под окном с гитарой шестиструнной
Толпа ребят — любого выбирай?
Ты не грусти, и так веселья мало.
За первый поцелуй тебя благодарю,
Благодарю, что, юность вспоминая,
Теперь уж больше никого я не люблю.
И напрасно слёз не надо лить:
На свете есть хорошие ребята.
А я еще успею полюбить,
Но вот таких, как ты, мне и не надо.
В этих текстах измена почти никогда не подается как личная вина. Она объясняется самой логикой мирной жизни, которая продолжается без солдата и не готова подстраиваться под его отсутствие. Служба оказывается несовместимой с любовью, а солдат — вытесненным из прежнего времени.
Именно поэтому адресатом солдатских песен так часто становится мать. В отличие от девушки, мать в этих текстах остается единственной фигурой безусловного ожидания. Она провожает сына на службу, ждет его возвращения и продолжает писать, даже когда письма из части редеют или прекращаются:
Зачем обманывать солдата,
Зачем зря было обещать,
К чему мечтанья, слезы, клятва –
Ведь верно ждет нас только мать.
Важной деталью многих песен становится изменение её внешности.
Возвращаясь домой, солдат замечает, как мать постарела за время разлуки — и эта перемена становится наглядным следом службы, оставленным не только на теле и психике солдата, но и на тех, кто ждал его.
Вот вам история простая,
Она случилась наяву,
Как будто всем напоминая
Простую истину свою:
Девчонка выйдет твоя замуж,
И даже года не пройдет —
И только старенькая мама
Солдата все два года ждет.
Фигуры возлюбленной и матери образуют центральную оппозицию солдатской песни. Остальные персонажи — друзья, сослуживцы, командиры — появляются значительно реже и почти никогда не занимают столь же устойчивого места в эмоциональной структуре этих текстов.
От Афганистана к сорок первому: как солдатская песня тянется от войны к войне
В рамках солдатской песенной традиции со временем сформировался отдельный поджанр — так называемая «афганская песня». Для него характерна особая интонация, в которой опыт войны в Афганистане осмысляется не как уникальный, а как продолжение уже знакомой исторической линии.
Многие песни этого периода сознательно или интуитивно выстраивают преемственность с Великой Отечественной войной. Эта связь проявляется как на уровне образов, так и на уровне языка — через отсылки к «сорок первому», фронтовую лексику и мотивы жертвы, долга и усталости. В этом смысле солдатская песня оказывается близка к эстрадной традиции, использующей образы прошлых войн для осмысления современных конфликтов, таких, например, как группа «Любэ».
Показательный пример — одна из самых известных песен афганской войны «Кукушка», написанная ветераном Афганистана Юрием Кирсановым на основе стихотворения фронтовика Великой Отечественной войны Виктора Кочеткова:
Я тоскую по родной стране,
По её рассветам и закатам.
На афганской выжженной земле, на земле
Спят тревожно русские солдаты.
На афганской выжженной земле, на земле
Спят тревожно русские солдаты.
Они тратят силы, не скупясь,
Им знакомы холод и усталость.
Дни свои не копят про запас, про запас,
Кто им скажет, сколько их осталось…
Дни свои не копят про запас, про запас,
Кто им скажет, сколько их осталось…
Обращение к поэзии фронтовиков Великой Отечественной войны здесь не случайно. Оно позволяет встроить афганскую кампанию в более широкий нарратив «исторической войны», сделать её продолжением уже знакомого и в культурном смысле освоенного опыта.
Подобные отсылки встречаются и в менее известных солдатских песнях, где связь с прошлыми войнами проговаривается напрямую:
«Афганистан — я помню сорок первый…»
Пристал ко мне какой-то гражданин — (в др. вариантах текста — инвалид)
А я берег растрепанные нервы,
Стоял, молчал и делал умный вид.
Эта строка сжимает историческую дистанцию между конфликтами, сводя их к единой цепочке повторяющегося насилия и опыта, который солдат вынужден проживать снова и снова — под разными названиями и в разных географических точках.
«Здесь вся война — сплошной обман»: как солдаты встречали войну в Чечне
Невозможно охватить весь корпус песен, появившихся во время чеченских войн, однако даже наиболее популярные из них позволяют увидеть, какой опыт солдаты получали, оказавшись на войне, и как пытались его осмыслить.
Одна из самых известных песен — «Чечня в огне» в исполнении Михаила Назарова — посвящена началу первой чеченской кампании и продвижению федеральных войск к Грозному:
Чечня в огне, здесь не Афган.
Приказ войти войскам отдан.
И мы вошли, но «не стрелять, ведь тут же дети…»
Колонны шли, их духи жгли,
Дым простирался до Москвы.
Ну кто же нам за боль и гарь теперь ответит.
Уже в первых строках заметно сравнение с Афганистаном — предыдущей «чужой» войной, опыт которой становится точкой отсчёта. Вместе с этим заимствуется и лексика: противников называют «духами» — словом, пришедшим из афганской кампании (от dušman — «враг»).
Во время чеченской войны формируется и собственный жаргон, в том числе уничижительное обозначение «чехи», которое закрепляется в солдатской речи и песнях.
В тексте звучит не только описание боёв, но и ощущение хаоса, неподготовленности и лжи:
В окопах мы, кругом туман.
Здесь вся война сплошной обман:
Жестоким снайпером комбат,
Смертельно ранен!
И матерясь мешая грязь, дождем свинца сметая мразь!
Наш полк дошел дополз до Грозного окраин!
Война с самого начала переживается как нечто неясное, плохо объяснённое и опасное — опыт, к которому солдаты оказываются внутренне не готовы.
Праздник, которого не случилось: новогодний штурм Грозного в солдатской песне
Отдельное место в песне занимает эпизод новогоднего штурма Грозного. Этот мотив перекликается с распространённой в солдатской песенной традиции темой встречи Нового года — но в условиях войны он приобретает прямо противоположную интонацию:
Сейчас в России Новый Год — поёт, смеётся мой народ.
А чтоб он пел, мы у дудаевских развалин!
Душман нам в спину сволочь бьет, броня горит свинец в живот
И, мать моя, ты не грусти — мы с честью пали
Контраст между мирной жизнью «в России» и происходящим на фронте подчеркивает изоляцию солдата. Праздник, символизирующий обновление и надежду, превращается в маркер разрыва между войной и тылом. Солдат ощущает себя частью события, которое для остальных остается почти незаметным.
«За деньги или за Россию?» Поиски смысла войны
В песне напрямую ставится вопрос о целях и причинах войны — тема, которая редко проговаривается в официальном дискурсе, но регулярно возникает в солдатском фольклоре:
А мы в окопах ждем ответ: за деньги банка «Менатеп»,
Иль за Россию мать мы кровь здесь проливали?
Упоминание «Менатепа» — банка и холдинга, связанного с Михаилом Ходорковским, — отсылает к распространённому среди военных ощущению, что за войной стоят чьи-то экономические интересы «сверху». При этом солдатская песня не ограничивается только разоблачением. Даже осознавая обман и чужую выгоду, солдаты пытаются сформулировать собственный смысл участия в войне:
Не за копейки и рубли идем мы по земле Чечни
А чтоб тебя Россия-Мать великой звали
Таким образом, в песне сосуществуют сразу два противоречивых переживания: понимание манипуляции и стремление придать происходящему моральное оправдание — через образы Родины, долга и защиты близких.
В ряде текстов вопрос о смысле происходящего доводится до предела, и война предстает как полностью лишенная оправдания. Такова, например, песня «Я убит под Бамутом»:
Я убит под Бамутом, а мой друг — в Ведено.
Как Иисусу воскреснуть, нам уже не дано.
Расскажите мне, люди, в этот смертный мой час,
Кто послал пацанов умирать на Кавказ?
Армейская песня не дает единого ответа на этот вопрос. Но, как и любое творчество, она фиксирует спектр переживаний — от попытки оправдать войну до признания её полной бессмысленности. Для слушателя, не бывавшего на фронте, этот опыт остается недоступным напрямую, однако песни позволяют услышать то, о чем солдаты говорили между собой и что не стало частью официального нарратива.
Любовь не знает границ?
Наряду с песнями о боях и сомнениях, значительное место в солдатском репертуаре занимает любовная лирика. Примечательно, что некоторые песни «перекочёвывают» с противоположной стороны конфликта. Более того, многие чеченские композиции пользовались популярностью у солдат федеральных войск, а граница между «своими» и «чужими» в музыкальном пространстве оказывалась куда менее жёсткой, чем на поле боя.
Так, широкую популярность у российских солдат получила песня «Милые зелёные глаза», авторство которой приписывают чеченским исполнителям Алихану Амхадову и Тимуру Муцураеву. В ней война отступает на второй план, уступая место тоске и одиночеству:
В комнате один
Я смотрю на звёзды в окнах
Посмотри на них
Если хочешь даже с неба
Ты в Ростове там
Ну, а я скучаю в грозном
Посмотри на них
Посмотри я умираю
Милые зелёные глаза
А в глазах жемчужина слеза
Не забуду я их никогда
Ты приди ко мне мечта моя
Любовная тема здесь оказывается универсальной — не зависящей от стороны конфликта. В этих песнях солдат и его «враг» оказываются объединены одним чувством утраты, ожидания и невозможности нормальной жизни.
Другой популярный пример — песня «Тебе бы в руки мой автомат», где, как и во многих солдатских текстах, любовная история заканчивается разрывом:
Застучали по рельсам колёса
И нас поезд унёс на восток,
Вот и кончились девичьи слёзы,
Вот и сердце другого зовёт.
Тебе бы в руки мой автомат,
Тебя бы в поле под дождь и град,
Я посмотрел бы тебе в глаза,
Ну, что сказала бы мне тогда.
Как и в большинстве армейских песен о любви, избранница не дожидается солдата. В этом смысле песни чеченских войн продолжают уже сложившуюся традицию, где служба и война почти всегда оказываются сильнее личных чувств.
Песни, ставшие хроникой фронта
Песни чеченских войн подробно описывают не только чувства и сомнения, но и саму повседневность войны — бои, тяготы службы, гибель сослуживцев. Во многих текстах звучат конкретные имена погибших, а внимание уделяется не только крупным операциям вроде штурма Грозного, но и менее масштабным, локальным столкновениям.
Например, в песне «Я косынку завяжу…» на слова участника чеченских войн Владимира Чупина описывается бой за село Карамахи во время вторжения боевиков в Дагестан:
Впереди Чабанмахи, там оплот Хаттаба
Там за нас боевикам в долларах награда
Рано утром над горой взмыла вверх ракета,
Длился бой за высоту с ночи до рассвета
<…>
Весь боекомплект врагу на десерт достался,
Где он занял высоту там лежать остался,
Не забуду никогда Спицина Сергея
Как последние слова он шептал бледнея
«Нет, я смерти не боюсь, пусть она боится.
Парни может это сон, и война нам снится?»
Но на Родину ушли черные тюльпаны
Третью молча за ребят, наливай стаканы.
В подобных песнях война предстает как цепь конкретных эпизодов и утрат, где каждый бой оставляет за собой имена и лица. Песня становится формой фиксации памяти — способом сохранить то, что в официальных сводках исчезает за сухими формулировками.
На вопрос о том, зачем писать стихи на войне, один из офицеров ОМОНа ответил:
Как там было в фильме «В бой идут одни старики»: «Кто сказал, что надо бросить песни на войне?» Когда ты там, хочется увековечить историю, чтобы люди знали и помнили. Вот я ничего не знал про своего деда, который был участником Великой Отечественной войны, тот сам ничего не рассказывал.
Эта установка на сохранение памяти роднит солдатские песни с песнями чеченских бардов.
Примечательно, что в солдатском репертуаре широко представлены и песни о вторжении в Дагестан — не только о боях в Чечне. Так, в песне «Здравствуй, мама» рассказывается о службе в Дагестане:
Под шум и взрыв гранат шагает наш отряд
там где-то далеко в горах стрельба
Под шум и взрыв гранат трасера летят
и от разрыва вся дрожит земля
летает верталёт, но мы идём вперёд
и не отступим мы с тобой назад
Молодыми мы приехали сюда
в Дагестан, где сейчас идёт война
не забыть мне тех суровых майских дней
и лица погибших парней.
Как и во многих армейских песнях, финал возвращает солдата домой — и вновь выводит на первый план фигуру матери, на теле и лице которой война оставляет свой след:
Вот мой дембель, вот приехал я домой
Здравствуй, мама, я вернулся, я живой…
Посмотрел я своей матери в глаза,
Постарела же она.
Таким образом, основные образы солдатской песни времён первой и второй чеченских войн продолжают уже сложившуюся традицию: утраченная любовь, память о погибших и мать как центральная фигура ожидания.
О чём поют по разные стороны фронта
От песен чеченских исполнителей солдатский фольклор отличается прежде всего меньшим вниманием к религиозной тематике. Если даже у не самых радикальных чеченских авторов часто звучит мотив борьбы за свободу и противостояния «неверным», то в солдатских песнях акцент смещается на иные объяснения участия в войне.
Здесь подчеркивается, что солдаты воюют не ради денег, а ради абстрактных и личных смыслов — величия страны, защиты близких или мести за погибших товарищей. Одновременно с этим в песнях регулярно возникает вопрос о самом смысле войны — как неотъемлемая часть переживания происходящего.
«Я тоже за тебя воевал». Послесловие
Первая чеченская война, как и война в Афганистане до неё, не пользовалась широкой общественной поддержкой. Этот разрыв между фронтом и тылом стал одним из ключевых переживаний для её участников — и не мог не отразиться в песнях.
О том, как ветераны Афганистана и Чечни с трудом находили себя в мирной жизни, написано немало. Музыка и солдатский фольклор зафиксировали не только сам опыт войны, но и невозможность встроить его в послевоенную реальность. Одним из самых показательных текстов в этом смысле стала песня «Обычный автобус», посвящённая ветерану афганской войны.
В ней из-за места в автобусе происходит столкновение двух поколений. Ветеран Великой Отечественной войны, не получив уступленного места, требует признания своего прошлого:
«Ты что же, паскуда, подняться не можешь?
Ведь я за тебя пять лет воевал,
Ведь я за тебя под пули бросался,
Ведь я за тебя чуть жизнь не отдал».
Ответ звучит неожиданно и разрушает привычную иерархию памяти:
И все оглянулись, и все посмотрели,
A парень тот медленно, медленно встал,
И тихо сказал он в глаза ветерану:
«Я тоже, отец, за тебя воевал».
За этой фразой — опыт другой войны, другого поколения и другого молчания:
В глазах его отразились разрывы,
Зверство душманов, машин караван,
То страшное слово, то страшное слово,
То страшное слово, слово «АФГАН».
Достаточно заменить в тексте несколько деталей — и вместо «Афгана» появится «Чечня». Механизм повторения остается тем же: новая война наследует не только язык предыдущей, но и её травмы, её невысказанность и невозможность быть до конца понятой теми, кто остался в мирной жизни.
Солдатская песня чеченских войн оказывается частью этой цепочки. Она не оправдывает войну и не объясняет её окончательно. Напротив — в ней снова и снова звучит сомнение, вопрос о смысле и ощущение, что личный опыт оказался лишним для коллективной памяти.
И, возможно, именно поэтому солдатская песня продолжает воспроизводиться от конфликта к конфликту. Пока война не получает ясного общественного разговора, она возвращается в песнях — как попытка сохранить память, проговорить травму и хотя бы между строк задать вопрос, на который так и не было дано ответа.
Идущие сегодня военные конфликты неизбежно найдут отражение в музыке. В России эта новая песенная реальность будет формироваться в том числе на основе традиции, сложившейся во времена чеченских войн, — с её языком сомнения, утраты и попытки осмыслить пережитое.