«Дом поэтессы»: жизнь и память Анны Михайлиной
Дискурс
Иногда стихи и проза ощущаются как хроника жизни, в которой любовь неотделима от времени. В книге «Дом поэтессы» собраны произведения Анны Михайлиной и её возлюбленного Александра Малиновского. Михайлина — филологиня, поэтесса, писательница и участница левого социалистического движения. Ее жизнь — это не только писательство, но и родительство, дружба, поддержка политзаключенных, кошки, собаки и даже медведица.
В приведенном фрагменте партнер поэтессы рассказывает о ее жизни через череду знакомств и прощаний с людьми, которые были частью жизни Михайлиной. Особое место занимает ее дом, наполненный повседневным волшебством, которое Анна иронично сравнивала с филиалом НИИЧаВо из произведений Стругацких. Эта книга стала способом сохранить искры того волшебства и памяти о человеке, который никогда не стремился к «продвижению» своего таланта, считая подлинное творчество несовместимым с миром пиара.
Анны Михайлиной с нами больше нет.
Мы больше не услышим её шуток, экспромтов, телефонных звонков, не прочитаем её новых остроумных постов. Не получим от неё добрых советов. Не увидим новых её стихов и рисунков. Разве что кто-нибудь — во сне…
Вместе с ней, перед ней и вслед за ней ушла и «целая Атлантида» людей (её выражение в последний период жизни), целая эпоха.
Первым из обитавших в доме людей, кого я успел застать, ушёл Анин папа, Виталий Васильевич — 14 октября 2013 года. По христианскому счёту, на Покров Богородицы.
Задолго до этого (1992) было написано стихотворение Анны Михайлиной «Возлюби на Покров». Но совсем по-новому читаются сегодня его финальные строки:
Полюби эту землю навзрыд, западая на стыке
Межсезонья, веков…
Ведь Покров. Ведь уже началось.
Так случилось, что я пишу эти строки — и перечитываю Анины — снова на Покров. И этим как будто подтверждается родство «стыков» межсезонья и веков, даётся намёк на цикличность и надежда на возвращение. Лишь бы в новом, более совершенном веке…
И этот странный глагол в конце, без субъекта действия и без прямой смысловой расшифровки… в творчестве Анны Михайлиной — тоже в финалах стихотворений, но, возможно, с чуть иным эмоциональным наполнением — он встречается не раз.
Впоследствии, оплакивая множащихся в числе ушедших, Аня будет раздумывать, спрашивая себя и меня:
— С чего же всё началось? — Ибо началось ещё до папиного ухода… — Может, с ухода дяди Миши? (Михаила Флориановича Турчинского).
Я всегда возражал ей в подобных случаях, разумея при этом, что земные жизнь и смерть всегда неразлучны, что подтверждается не одной философией, но и ежедневной статистикой, только нам это видно и чувствительно не во все периоды… Но Аня упорно искала точку отсчёта общей катастрофы, то и дело подозревая какую-то свою вину или недосмотр…
Нет больше с нами очень многих окружавших Анну Михайлину и важных для неё людей.
Мама, Наталья Давидовна, ушла в 2018 году.
— Спасибо!.. Спасибо!.. — сказала она дважды, обращаясь к нам с Аней в последнюю земную минуту…
Не всех застал уже и я при нашем с Аней знакомстве. А кто-то ненадолго Аню пережил.
Ушли мастер на все руки Борис Аристов, верная подруга Светлана Изергина, отчаянный и правдивый приятель Виктор Коробкин, пьяница-хохмач (как все при жизни только и думали) и недюжинный поэт Николай Ляхомский, правозащитник Алексей Давыдов, общественная активистка Марина Морозова, левый публицист Володя Сиротин и его друг Андрей Налётов, физик и анархист Валя Шандицев, коммунальный активист и товарищ Ани по домовой инициативной группе Евгений Авдеев, неутомимый страж Моста Павел Колесников, филологи-однокашники Андрей Якунин, Игорь Морозов, Александр Махов, Ольга Фролова, Андрей Немзер, неутомимо защищавшая своих питомцев кураторша курса Ирина Харитончик, двоюродный брат Андрей Михайлин, товарищ по детским играм и дачный сосед Николай Голоцван, сослуживец и подвижник книговедческой науки Андрей Круминг… По своей воле ушёл из жизни поэт и писатель Дмитрий Курилов, знакомый Ане по по вечерам МОЛа, — его творчество она очень ценила…
Нет с нами и поэта-анархиста Никсона (Никиты Путилина), который мало видел Аню, но произвёл на неё неизгладимое впечатление, когда, предварительно напившись, пытался обратить её в индуизм…
Когда эта книга была уже почти готова, покинула этот мир Лара Бахурина — старая знакомая моих родителей, с детских моих лет знакомая и мне. С Аней она успела пообщаться лишь по телефону. Зато выполнила — как минимум однажды — некую важную её просьбу. Кроме того, Лара систематически помогала нам деньгами на прокорм медведицы Маши. А ещё Бахурина верстала книги. Великое множество книг прошло через её искусство. В том числе и сборники моей мамы и мои, а в дальнейшем — сборник стихов Николая Ляхомского, задуманный Аней. Я разговаривал с Ларой за полтора месяца до её ухода. Рассказывал ей о готовящейся книге. И она вызывалась нашу с Аней книгу верстать — при том, что была уже очень нездорова… Сидя за вёрсткой днями и ночами, Бахурина любила пояснить с солидно-деловитым видом, что ей «ведь подзаработать нужно». Думаю, что тут был прикровенный юмор. Лара, истовая христианка, весьма скромно жила в одиночестве в хрущёвской пятиэтажке и едва ли много расходовала на себя. Зато не скупилась на помощь другим, которую зачастую сама настойчиво предлагала. Всё, что Лара верстала для нас (и не абы как, а с любовью, продумывая оформление обложек и страниц), без всякого разговора делалось бесплатно…
Наверняка я вспомнил не всех, да и последовательность перечисления отчасти случайна…
Вспоминая людей, почему не вспомнить и кошек?.. Ушла преданная Ане Фаня, трёхцветная, суровая «как учительница» (по Аниному определению). И воровато-проказливая Жуля, привязанная к Никите и ко мне. (Когда Аня закопала тело Жули на даче за углом, мы явственно услышали не имевшее видимого источника однократное мяуканье: Жуля прощалась…). Ушла фантастически умная сиамская Сима — чётко и довольно быстро вслед за Виталием Васильевичем, которого очень любила. Аня считала — и, думаю, справедливо — что на здоровье кошек (да и людей!) сильно повлияло страшное жгуче-сухое лето 2010 года.
Я назвал тех из ушедших кошек, которых застал. Из Аниных рассказов часто слышал ещё о Ноше и Щукиной.
Давно ушла на Радугу кошка Дыма, появившаяся в моём отчем доме во многом благодаря Аниному участию, и рождённые ею кот Тигрий и кошка Малаша.
Где не дотянулся персонаж с косой (разного пола в разных языках), там порушились связи.
В последний Анин год старый бесплатный твиттер развалился, разгромленный новым предприимчивым хозяином. И Аня больше не смогла переписываться со своим постоянным заокеанским корреспондентом — шахтёром из американской глубинки, поселившимся с собакой в лесу. К нему приходили (надеюсь, что и продолжают приходить) навестить, подкормиться, а подчас и подлечиться самые разные лесные звери — от енота до медведя (всё подтверждалось фотографиями, а ИИ в нынешнем виде, напомню, ещё не было!).
Умерла английская королева Елизавета, с которой Михайлина по поводу лошадей тоже переписывалась в твиттере (да, ещё и вот так! — Аня была «неисчерпаема как атом», пользуясь её же выражением, которое она применяла к Лёше Давыдову).
Прекратил существование даже московский троллейбус, на котором она столько ездила и о котором у неё есть стихи.
Городок из палаток-магазинчиков рядом с домом был ещё раньше уничтожен городскими властями за одну ночь. А здесь не только легко было набрать дешёвой еды, здесь была ещё и своя особая человеческая атмосфера. Со всеми, кто торговал здесь (без выходных, с утра до вечера) внимательная к людям Аня здоровалась, беседовала, всех их мы знали по именам — и библиотекаршу из Полтавы, и юриста из Самарканда…
Целый огромный, густонаселённый, многомерный, кипевший жизнью мир, в котором жила Анна Михайлина, словно смахнуло движением век. Точнее, века…
Ровно за два месяца до ухода Ани — и за пару недель до того, как она слегла — покинул мир и был оплакан ею в интернете любимый её школьный учитель русского языка и литературы — Герман Наумович Фейн.
***
Анны Михайлиной больше нет с нами.
Дома поэтессы, обозначенного в заглавии этого сборника, дома, набитого книгами, рукописями, картинами, рисунками, фотоальбомами, плюшевыми медведями, живыми кошками, всегда открытого для тех, кому худо и трудно, — этого дома тоже нет больше. Он весь выпотрошен в угоду утилитарным нуждам иного наступившего поветрия.
Не случайно столько говорю о доме, который Аня (для кого-то — Анна Витальевна) не совсем шутя называла филиалом НИИЧаВо из «Понедельника…» Стругацких. Здесь вправду царило волшебство, а самые простые предметы жили по особым законам. Старенькая стиральная машина, включавшаяся только по Аниному крику «Давай!» (многие видели). Старая паутина в углу, отчётливо складывавшаяся в рисунок знакомой физиономии тибетского терьера. Компьютер, наотрез отказывавшийся запечатлевать напечатанной жестокую сцену, пусть даже из возникавшего художественного текста. И если в первом случае Аня подобрала подобие физического объяснения (резонирование определённых звуковых частот с механизмом), а второй можно отнести на счёт моего своеобразного вИдения, то третье явление никак не смог объяснить и остался в изумлении даже наш матёрый компьютерный мастер.
Когда-то здесь жили одновременно три взрослых поколения, принимавшие (подчас одновременно) собственных гостей. И несмотря на некоторые неудобства и неувязки, ощущения тотальной тесноты не возникало, и при надобности всегда было где поговорить по душам. Потом младшее поколение выбрало отдельную жизнь, а старшее шаг за шагом ушло из мира.
Во все дни, когда вспоминали мы Аниного папу (напомню — специалиста по оптике и спектроскопии!), солнечные блики на полу квартиры принимали форму радужных дорожек. После отъезда оттуда я такого не видел нигде…
Подлинное творчество всегда несёт в себе частичку волшебства. У Ани, помимо литературного и рисовального, был особый талант затейливой организации пространства. В разных концах квартиры были расставлены самодельные — и непривычные для взгляда — календари из детских кубиков с цифрами на гранях. С утра она спешила перевернуть и переставить кубики в соответствии с новой датой, словно впрямь от этого зависел ход времени.
Из магнитных фигурок на стенке холодильника Аня создала настоящую новостную ленту: при моём появлении вверху прикреплялась фигурка медведя (вместе с фигуркой бутылки, если я был пьян), при появлении Володи Сиротина — фигурка бобра (Володино сходство с которым Аня уловила, хоть на это он и обижался). Плюшевые, тряпичные, пластмассовые мишки расставлялись отнюдь не поодиночке, а группами или хотя бы парами, «чтобы им не было скучно».
Один из наших котов приглядел себе угол, в котором он всегда сосредоточенно «закапывал» (по кошачьему обычаю) продукты своей жизнедеятельности. Чтобы закапывать ему было легче, мы крошили туда клочки газет.
Однажды, когда наш питомец в очередной раз усердно зацапывал в углу плоды нехитрых дел своих, Аня спросила у меня:
— А ты заметил, что клочки газет я вырезала в форме листочков? Это чтобы он чувствовал себя не только в вынужденной неволе в городской квартире, но как будто немножко и на свободе, в лесу.
Я нагнулся и увидел: действительно, эти обрывки газет, неминуемо обречённые вскоре на помойку, были тщательно вырезаны в форме древесных листьев с прорисованными жилками!
И так было — во всём…
Любая точка пространства и жизни могла стать для Ани поводом к доброму, тихому, ни на что не претендующему волшебству…
Да и при любом соприкосновении с самыми будничными материальными предметами Аня проявлялось её неравнодушие к природе и людям. Она обожала мастерить экотетради или экоблокноты из оставшихся бесхозными листков или обрезков бумаги. Зорко следила за тем, чтобы стекло не попадало в мусоропровод — даже не ради раздельного сбора отходов, а для того, чтобы мусорщики не поранились.
Дома поэтессы больше нет. Но он не исчез бесследно, а рассеялся по свету вместе с искрами волшебства. Теперь всем нам — хранителям и читателям Аниных произведений — предстоит сберечь эти искры.
А подлинная книга — уже волшебство. Способное изменить внутренний мир человека. Способное, хоть не сразу, изменить и человечество.
Аня, хранительница редких книг в Ленинке, знала это лучше, чем кто-либо.
Хотя и пряталась за смешливой иронией. Приходя с улицы и выкладывая содержимое сумки:
— Купила книгу! — источник знаний!
Свои сочинения Аня никогда не распространяла за деньги. Хотя с изумлением обнаружила однажды в интернете объявление о продаже своего поэтического сборника, который весь раздала, так что он у неё самой остался в одном экземпляре…
Эта книжка, которую вы держите в руках, тоже не должна продаваться за деньги (как и задуманное Аней издание стихов покойного Николая Ляхомского, которое тоже предстоит осуществить). Пусть она станет первым штрихом к сохранению памяти об Анне Михайлиной. Её жизнь и творчество представлены здесь далеко от полноты, мне недоступной, да и для которой, быть может, не пришло ещё подходящее время. Я рад, что провёл рядом с Аней восемнадцать лет, и вторую половину из них почти всю — ежедневно. Мы не оформляли наши отношения в госконторе.
— Хорошую вещь браком не назовут, — говорила Аня со знанием дела.
Зато жили в полном взаимном доверии, и в последние четырнадцать лет ни разу не повышали голос друг на друга. (Притом что, разумеется, и спорили, и не обязательно приходили к согласию — в иных человеческих или общественных оценках, да и в мировоззренческих позициях, что вполне естественно для мыслящих людей, откровенных между собой…) Кое-кто со стороны заявлял не без раздражения, что таких семей не бывает.
— Что ж, — хмыкала Аня с презрительным сарказмом, — значит, мы с тобой не существуем.
Человек всю жизнь в чём-то остаётся загадкой даже для самого себя. И, разумеется, странно было бы мне претендовать на знание всех уголков Аниной души. Пишу о том, что знаю — в своих текстах и в комментариях к Аниным произведениям. О том, что знаю — но тоже, конечно, не обо всём. В этой первой — после ухода Ани — книге я постарался, насколько возможно, избежать тем, которые могли бы разделить её близких, соратников и родных, вызвать раскол между ними. Постарался не потому, что собираюсь и в дальнейшем обходить «острые углы» (отнюдь нет). Мне хотелось, чтобы эта первая книжка не разъединяла, а объединяла важных для Ани людей.
А книга показалась мне необходимой. Особенно в силу величайшей скромности Анны Михайлиной. Без предложений извне она никогда не занималась «продвижением» собственного творчества, столь «необходимым» в мире капитала и пиара. Считала это особым «талантом», не имеющим отношения к литературной одарённости.
А ведь печатный дебют её был достаточно ранним! — в 16 лет: стихи Ани появились в районной газете «Вперёд» в подмосковном Загорске (ныне Сергиев Посад; публикация мною пока не обнаружена). Название газеты, само по себе вполне характерное для советской эпохи, не могло не привести мне на память моего прадеда-революционера Александра Богданова (Малиновского): он создал группу «Вперёд», издававшую одноимённые сборники. Успев почти привыкнуть к непрестанным совпадениям, параллелям и созвучиям в наших с Аней судьбах, я решил погуглить — как звали главного редактора упомянутой Загорской газеты? и чутьё меня не обмануло. В рассматриваемый период (1965-1978) газету «Вперёд» возглавляла некая Александра Николаевна Богданова.
В 1999 году Анины произведения начала печатать газета «Утро столицы» — и собиралась продолжать. Но тут помещение газетной редакции сгорело, и издание прекратило существовать.
Одна из компьютерных распечаток Аниных стихов, включающая как минимум 24 пронумерованных страницы, имеет титульный лист, на котором значится: «А. Михайлина. Стихи. Издательство „ЭНДА“. Москва — 2003». Поскольку, однако, никакой информации о таком издательстве обнаружить не удалось, остаётся думать, что перед нами нечто в традиции Николая Глазкова, подписывавшего свои поэтические машинописи как «Сам себя издат».
Две небольших книги стихов, выпущенных Аней при жизни, были в основном инициированы некоторыми её коллегами по библиотеке. Они и вышли в родственном издательстве «Пашков дом» в соавторстве с её пишущей коллегой Любовью Киреченко: «Родом из Звенигорода» (2007) и «Светлые ночи» (2011). После выхода первой книги в отдел к Ане и Любе зашли библиотечные пожарники. Им хотелось посмотреть своими глазами на «женщин, которые сами пишут стихи»…
В Московской организации литераторов (МОЛ) Аня появилась, сопровождая в поездках свою маму, Наталью Давидовну Габриэлян, чей сборник рассказов вышел в дальнейшем благодаря содействию этой организации. В организации отметили и саму Аню, которая вступила в МОЛ в 2012 году. Её публикации (как и мамины) появлялись в МОЛовском альманахе «Словесность». Анины стихи и рассказы печатались в нём с 2011 по 2023 год. Последняя поэтическая подборка вошла в 17-ю книгу альманаха, подписанную к печати уже после ухода Ани из нашего мира, 10 декабря 2023 года.
Анины тексты различных жанров публиковались и в газете «Общественный резонанс».
Один из наших тогдашних знакомых (вскоре от знакомства отказавшийся) страшно изумлялся, почти возмущался: да как же это — не пробиваться?.. Когда я пересказал Ане его слова, она сказала с презрением:
— Ну, тогда мне надо было бы выходить замуж за моего богатого поклонника, что ныне живёт в Берлине. А тебе — жениться на твоей знакомой, нынешней преподавательнице Литинститута. Книги выходили бы бесперебойно. Только стихов наших с тобой не было бы.
Нам обоим стало смешно…
Первый свой стихотворный сборник Аня раздарила практически подчистую (ту часть тиража — почти половину — которая была у неё на руках). В нынешнем году я уже потерял было надежду его обнаружить. Но всё-таки нашёл один экземпляр с дарственной надписью Ани (видимо, затерянный ею): «о. Борису Дубовенко от одного из авторов сборника. А. Михайлина. 25 апреля 2007 г.»
Этот экземпляр уже не найдёт своего адресата: протоиерей Борис Дубовенко покинул земной мир намного раньше Ани (2013). Но — удивительное дело — одним из немногих он воздал Ане (и всем нам) сторицей за эту так и не полученную им книгу: именно он бережно сохранил стихи их общего друга Николая Ляхомского, которые я надеюсь опубликовать в ближайшее время (как того горячо желала Аня)…
Как бы ни складывались финансовые и технические обстоятельства, важно, чтобы и стихи (да и другие сочинения) Анны Михайлиной менее случайно встречали своего читателя. Этот путь — только в начале. Хочется надеяться, что предлагаемая книга проложит такой путь или хотя бы скромно послужит названному делу.
Вначале явился порыв собрать вместе мои тексты, посвящённые Ане. Но для любого постороннего человека они бледно, да и недостаточно понятно смотрелись бы без её собственных стихов. Наши произведения, посвящённые друг другу, могут раскрыться как диалог. Но при ближайшем рассмотрении увиделось, что и этого мало. Мы то и дело писали на одни и те же темы или просто в одном направлении — подчас даже в ту пору, когда ещё не были знакомы. Из этой очевидности сами собой родились тематические разделы книги. В большинстве случаев Анины и мои тексты соседствуют и перемежаются внутри них. Хронологическому или жанровому порядку расположения текстов я предпочёл смысловой. Это, в свою очередь, потребовало комментария ко многим произведениям, как Аниным, так и моим. Ведь смысловая последовательность, очевидная для нас с ней, далеко не всегда так же сразу понятна со стороны. Все собранные произведения подписаны внизу (Анна или Ал.), а комментарии принадлежат, как правило, мне (кроме некоторых специально оговоренных Аниных). Я не стал выносить их в конец книги, а помещаю их в фигурных скобках сразу за объясняемыми текстами и иногда перед ними, чтобы не запутывать дополнительно и без того слегка озадаченного, может быть, читателя. С этой же целью в оглавлении имена и фамилии авторов напечатаны целиком и предпосланы заглавиям.
Лабиринты смысла, просматривающиеся за происходящими событиями, порой до того извилисты и прихотливы, что и мы с Аней, интуитивно понимая друг друга, подчас затруднялись кратко сформулировать на словах наше понимание. В старину невыразимое старались свести к простым формулам (быстро получавшим фальшивое применение), вроде присказки о том, что «браки совершаются на небесах». Но ведь мы с Аней ничего такого и в ЗАГСе-то не совершали, — просто встретились, познакомились и полюбили друг друга… Некоторое время спустя мы узнали: первый Анин свёкор (филолог Илья Иосифович Аркин) и моя первая тёща (филологиня Наталья Георгиевна Михайловская, мать моей покойной невесты Маши) были женаты между собой первым браком. И у них был сын Саша (около 1953-1981), погибший молодым… Тут-то у нас с Аней голова и пошла кругом…
В предисловии к книге стихов я как будто мог бы и обойтись без упоминания покойного Александра Ильича (лишённого от рождения способности к речи и в четырнадцать лет сданного в закрытое учреждение его матерью, позже описывавшей его при этом как сущего ангела). Но твёрдо держусь Аниного (да и нашего общего) мнения: невидимых людей быть не должно. Все связанные с этой проблемой «скелеты» должны быть вытащены из «шкафов» семейных памятей.
Анин сын Никита однажды заходил ко мне в гости в ту пору, когда был моим учеником по творческому семинару, а с его мамой я ещё не успел познакомиться. Но что значит «заходил ко мне»? в те несколько лет я помогал растить сына моей ушедшей невесты Маши её маме, Наталье Георгиевне, и значительную часть времени проводил у них. Туда-то, в квартиру на Речном вокзале, и заходил Никита вместе со своей тогдашней подругой (оставившей также яркий след в окружавшей меня творческой и общественной жизни, но об этом в другой раз). По установившейся в доме традиции, мы пили чай на кухне вместе с Натальей Георгиевной, преподавательницей Литинститута, сочетавшей неожиданный подчас консерватизм с готовностью к разглядыванию разных эксцентрических личностей. Никто не смог потом вспомнить, уточняла ли хозяйка фамилию гостя. Но внук на деда похож и без фамилии. Многими годами мы потом гадали: поняла ли доцент Михайловская, что рядом сидит внук её первого мужа?.. Так и осталось неясным. Хозяйка дома иногда умела быть очень скрытной.
Всё же мне кажется, что поняла. Потому что её поведение за столом было не совсем обычным. В принципе она уже до этого привыкла к моим панковским приколам и к тому, что моим гостям они тоже вполне подходят. Умела и сама пошутить и похулиганить за столом. На этот же раз она очень нервно следила за моим поведением, шикала и пихала ногой. Похоже, ей было важно, чтобы гость вынес из визита воспоминание о «приличном», «хорошем» доме и, может быть, рассказал бы о нём родным.
Вот ведь какие безмолвные драмы разыгрываются в сердцах у тех, кто привык к годам и десятилетиям безмолвия…
***
Итак, вы уже поняли, что вначале (осенью 2001) я познакомился с Аниным сыном, Никитой Аркиным. В ту пору я вёл семинары в Школе Юного Филолога при филфаке МГУ Никита уже учился (с 2000) на соседнем истфаке, но, приведённый однажды одной из своих знакомых, частенько заворачивал по вечерам на мои семинары, особенно на творческий — для пишущих и поющих — который изобрели (в конце 2002) тогдашние школьницы и мои ученицы Маша Черных и Даша Трынкина. Сам Никита в ту пору писал очень своеобразные и интересные стихи (с которыми, при моём посредстве, ему однажды удалось выступить на радио; позже он, кажется, печатал их и в альманахе студентов-историков). На творческий семинар вообще ходили не одни школьники.
Отношения внутри моих семинаров были практически приятельскими, мой телефон был всем известен. Меж тем Никита — вместе с друзьями — нередко надолго пропадал из дома, вызывая беспокойство в особенности у своей бабушки. Аня стала иногда звонить мне — отчасти для успокоения бабушки, отчасти потому, что рассказы о семинарах вызвали у неё собственный интерес. Она представлялась Анной Витальевной.
Таким образом, наши с ней первые разговоры происходили по телефону, ещё по стационарному в те времена. Кажутся те беседы из сегодняшнего дня дико смешными: невероятно церемонными и чинными, поначалу на «вы». Постепенно я проникся к собеседнице такой степенью доверия, что стал иногда звонить и сам — не только Никите, но и ей. А однажды через Никиту мы с Аней обменялись подборками своих стихов. Это была новая ступень взаимопонимания. Увиделись же мы с Аней впервые 6 января 2003 года, когда я пришёл к Михайлиным домой. Для подробного рассказа о драматических обстоятельствах того визита время пока что не приспело.
Ещё два с половиной года я бывал в гостях, или просто мы с Аней вместе гуляли, переходя к возрастающим степеням фамильярности и просто доверительности. Встречались и в Ленинке, где я бывал весьма нередко. Но решающий момент наступил в 2005 году, когда я по пьяни сломал ногу, попав под мотоцикл, и оказался в больнице. Долго мы смеялись потом над высказыванием одного Аниного ухажёра: «у нас всё могло уже получиться, но тут хитрый Малиновский сломал ногу». 15 июня Аня пришла ко мне в больницу. Этот день и стал началом нашей осуществившейся любви.
Выйдя из больницы и начав ходить и ездить, я оставался у Ани на выходные. Мы нередко виделись и в остальные дни — в библиотеке или на митингах, в поездках на дачу — и, конечно, каждый день созванивались.
В 2013 году ушёл из нашего мира Виталий Васильевич. После этого Наталья Давидовна несколько раз настойчиво сказала мне:
— Саша, оставайся, пожалуйста, жить у нас. Потому что Никита с нами жить не хочет, а нам с Аней вдвоём очень неуютно.
Дело было не совсем простое: на моём попечении были мой пожилой папа с больными ногами и мой младший брат Серёжа — очень умный, однако несколько аутичный. Всё-таки я переехал, продолжая часто бывать в своём старом дому.
В 2017 году не стало в нашем мире моего папы и Серёжи. А вскоре Наталья Давидовна потребовала домашнего ухода, не позволявшего оставлять её одну, и мы отлучались из дома по очереди…
Всё это время — и некоторое время потом — Аня держалась, духовно и физически. Кажется, окружающие события 2022–2023 годов добили её окончательно…
Но наших восемнадцати лет радости друг от друга — невзирая на все невзгоды — у нас уже никто не отнимет. А наши стихи, может быть, кому-нибудь помогут.
Помогут человечеству. Кошачеству. Медвежеству.
Всему нашему родному дому — Вселенной!
Александр Малиновский