«Хамнет» — пронзительная картина Хлои Чжао о беде в семье Уильяма Шекспира. Но сам поэт здесь — персонаж второстепенный

В центре истории его жена, которую виртуозно сыграла Джесси Бакли

В мировом прокате идет «Хамнет» (Hamnet) — драма Хлои Чжао о семье Уильяма Шекспира (но отнюдь не о нем самом). После оскаровского триумфа фильма «Земля кочевников» с Фрэнсис Макдорманд Чжао попробовала себя в режиссуре блокбастеров — и выпустила «Вечных» для студии Marvel; успеха тот фильм не снискал. Вернувшись к камерной драме, постановщица вновь стала фаворитом критиков — «Хамнет» претендует на главные награды в этом киносезоне, а Джесси Бакли, исполнившая главную роль, наверняка получит «Оскар». О том, как Хлоя Чжао перепридумала классический сюжет, рассказывает кинокритик Антон Долин.

Хочется обойтись без спойлеров, но сложновато. Кажется, давно известно, что «Хамнет» — история смерти сына Уильяма Шекспира и рождения из этой травмы трагедии «Гамлет». Само название фильма говорящее, и первый титр сообщает, что в те времена «Гамлет» и «Хамнет» считались одним и тем же именем. Известен также и одноименный роман ирландско-британской писательницы Мэгги ОʼФаррелл, работавшей над сценарием нового фильма в соавторстве с режиссеркой Хлоей Чжао.

Так или иначе, сильное место «Хамнета» не интрига, а эмоциональный опыт. Для кого-то чрезмерно сильный, все-таки речь о смерти ребенка. Для других — наоборот, недостаточно: замедленный темп и заторможенный темперамент фильма будто страхуют от открытой сентиментальности. А для многих — в самый раз.

Первая половина фильма освещена светом свободной, чуть ли не языческой любви, вторая погружена в полумрак непроходящей боли по умершему мальчику. Катарсический эпилог восстанавливает баланс. Если внимательно пройти по этому пути с начала до конца, улавливаешь и принимаешь его логику.

Чжао принадлежит к новому поколению постановщиков, свободных от жанровых штампов и догматичного разделения кинематографа на «авторский» и «мейнстримный». После «Земли кочевников», выигравшей Венецианский фестиваль и «Оскара», она под вялое возмущение критиков-интеллектуалов сняла вызывающе философичный блокбастер «Вечные» для Marvel, а теперь вернулась к сравнительно малобюджетной и камерной форме. И тут же возвратилась в фавор — «Хамнет» уже заработал «Золотые глобусы» за лучшую драму года и лучшую женскую роль для Джесси Бакли, а также восемь оскаровских номинаций во всех основных категориях.

В то же время фильм Чжао предельно далек от формата, обозначаемого индустриальной прессой как «Oscar bait»: «приманкой» считается кино, изготовленное специально для получения наград. Все же между броским «Влюбленным Шекспиром» и медитативным «Хамнетом» дистанция в тысячи миль.

И все равно без скептических комментариев не обошлось. Одни клеймят фильм за предельную манипулятивность. Возможно, они просто не смотрели фестивального кино, где радикальные авторы каждый сезон «убивают» детей и животных сотнями; Чжао на их фоне чрезвычайно сдержанна и деликатна. Звучат и голоса, критикующие «Хамнета» за упрощение. Мол, слишком уж прямолинейно вышло: у драматурга умер сын, тот погоревал и написал пьесу. К скорби по ушедшему ребенку сводить величайший шедевр английского театра негоже.

Но в том-то и дело, что ОʼФаррелл и Чжао ничего подобного не делают. Пол Мескал («Нормальные люди», «Солнце мое») вообще играет симпатичного анонима — учителя латыни, сына перчаточника. Имя Уильям Шекспир впервые звучит с экрана минут за пятнадцать до финальных титров.

Он одержимо скрипит пером по ночам, бормочет про какую-то Джульетту, играет с детьми в трех ведьм, но в остальном творческий процесс гения закрыт и от зрителя, и от главной героини — его жены и матери троих детей Агнес. Дочь фермера и ведуньи из леса, приручающая диких птиц и знающая секреты целебных трав, именно она определяет интонацию и темпоритм картины.

Джесси Бакли («Чернобыль», «Незнакомая дочь») всегда была тонкой актрисой с огромным диапазоном — от стоической сдержанности до яростной страстности. Здесь она буквально управляет картиной, ведет ее, как солистка в оркестре. Временами Чжао будто бы очищает фильм от всего лишнего, уступая экран лицу, голосу и телу Бакли. Ее многочисленные премии и все дифирамбы заслуженны.

Итак, кино не о Шекспире, а о миссис Шекспир. «Хамнет» — еще одно переосмысление канонического сюжета, в центре которого — героиня, а не герой. Вспоминается театральная постановщица Кэти Митчелл, которая особенно виртуозно использует этот прием. Так она уже пересказала «Гамлета» в «Комнате Офелии», а в спектакле «Эвридика говорит» наконец-то дала голос обычно безмолвной возлюбленной Орфея. Перекликаясь с ней, ОʼФаррелл и Чжао напоминают о том же мифе.

Уилл и Агнес впервые встречаются в лесу, у таинственной черной пещеры — будто провала в преисподнюю. Здесь будущий писатель рассказывает девушке историюо спустившемся в Аид влюбленном певце. В декорации «Гамлета», на премьеру которого в «Глобусе» Агнес придет много лет спустя, будет воспроизведен магический ландшафт их первой встречи — та же чаща, тот же черный вход в небытие. В спектакле оттуда выходит Призрак (играющий роль Уилл после смерти Хамнетаи вправду стал тенью отца), туда же уходит бедный принц.

В ключевой и кульминационной сцене Агнес впервые из действующего лица превращается в зрительницу, доказывая своей реакцией на спектакль назначение, смысл искусства. Нет, оно способно не просто прорабатывать и изживать травму, а буквально воскрешать мертвых, пусть через игру, имитацию, условность. «Хамнет» на самом деле не о том, как создавалась знаменитая трагедия, а о том, как музыка Орфея хотя бы на время воскрешает тень Эвридики и чуть не выводит ее на свет.

Фильм страдает от длиннот, порой он монотонен, музыка Макса Рихтера — мастера патетической банальности — отдает напыщенностью. С другой стороны, оператор Лукаш Жаль наполняет экранное пространство образами интимными и неподдельно поэтичными, без фальши и искусственности. Актерская свобода Бакли и Мескала, органика звезд постарше (замечательны две-три сцены Эмили Уотсон) и естественное экранное существование детей создают атмосферу камерной драмы, одновременно современной и исторически достоверной. Недаром ранние картины Чжао балансировали на стыке документального и игрового.

Убедительность созданного здесь мира — ничуть не анахроничного, не вычурного, даже не старомодного — помогает понять, насколько универсальны чувства, из которых родилась эта немудрящая и пронзительная история. А заодно позволяет в кои-то веки не возводить наши банальные переживания к Шекспиру, а, наоборот, опознать даже в гении что-то ординарное, будничное, понятное любому. Просто человеческое.

Антон Долин