Гитара против забвения: как бард Имам Алимсултанов сохранял и мифологизировал память о сопротивлении чеченского народа

Саша Кроп

Музыка русско-чеченских войн — это не только отклик на конкретные события, но и способ связать разрозненные исторические травмы в единое повествование. Имя поэта и певца Имама Алимсултанова сегодня ушло в тень других исполнителей периода Первой чеченской, но в свое время было одним из самых значимых для культурной и политической жизни республики.

Творчество Алимсултанова стало мостом между историей народа и трагической современностью: в его песнях война соседствует с депортацией чеченского народа в советские годы, Кавказской войной XIX века и образами абреков, боровшихся с царской властью. Опираясь на традицию древнего эпического жанра илли, Алимсултанов не столько фиксирует происходящее, сколько мифологизирует прошлое, переводя его в форму песни.

В продолжении цикла о музыке русско-чеченских войн корреспондент Дискурса Саша Кроп разбирается, как сложилась трагическая судьба Имама Алимсултанова, что он привнёс в традицию чеченской авторской песни и почему музыка становится инструментом сохранения и переосмысления коллективной памяти народа.

Замолчавший голос. Кто такой Имам Алимсултанов

Сегодня имя Имама Алимсултанова известно значительно хуже, чем имена других чеченских исполнителей 1990-х годов. При этом в момент начала Первой русско-чеченской войны он был одним из самых популярных музыкантов непризнанной республики, выступал перед бойцами, записывал песни и активно участвовал в культурной жизни Чечни.

Опираясь на структуру илли, но исполняя песни под гитару, Алимсултанов соединял фольклор и современность. Его музыка рассказывала не только о Кавказской войне XIX века, но и о депортации чеченцев, грузино-абхазском конфликте и Первой чеченской войне, превращая разные эпохи в части одного исторического нарратива, а историю народа — в непрерывное повествование о сопротивлении и утрате.

Сегодня, когда одни песни чеченских войн продолжают звучать и переосмысляться, а другие уходят в тень, обращение к фигуре Алимсултанова позволяет понять, как формировалась историческая память чеченского общества и какую роль в этом процессе играла его музыка.

Между изгнанием и признанием: опыт чеченского народа через призму одной семьи

О ранних годах жизни Имама Алимсултанова сохранилось немного подробностей. Но, как и многие чеченские исполнители его поколения, он появился на свет за тысячи километров от родины.

Будущий бард родился в Киргизской ССР в 1957 году. Его близкие, как и сотни тысяч других чеченцев, были депортированы за тысячи километров от родных мест в 1944 году — якобы за «массовое сотрудничество с оккупантами, антисоветскую деятельность и бандитизм». В 1958 году, когда Чечено-Ингушская АССР была восстановлена, его родители вернулись. Старшие классы Имам Алимсултанов окончил в селе Нурадилово Дагестанской АССР.

Тема депортации чеченцев занимает важное место в его музыке. Так, в песне «Земля отцов» он поет:

Сорок четвертый предпобедный год,

И ждет фашизм суровая расплата,

А здесь, в горах, детей и стариков

Поставили под дула автоматов.

Так «родина», коварства не тая,

Им уделила жизнь и смерть в опале,

А братья их, отцы и сыновья,

Сражались за нее и умирали.

Как видно из немногочисленных упоминаний «родины» в песнях Алимсултанова, его отношение к СССР нельзя назвать однозначным — это смесь обиды и признания того, что в защиту страны от фашистов многие чеченцы сражались, проливая свою кровь.

Важная черта творчества Алимсултанова заключается в том, что он охотно находил оригинальное исполнение не только для песен собственного сочинения, но и на стихи чеченских и других поэтов. Так, вновь обращаясь к теме родины, он переложил на музыку стихотворение Мусы Гешаева «Черные дни», посвященное теме депортации чеченцев и ингушей:

И как животных, в скотские вагоны

Грузили в тот военный трудный год,

За что наказаны в то время были горцы,

В чем провинился перед Родиной народ?

Все ужасы судьбы мы испытали,

Косил нас голод смертною волной,

Мы Сталина в молитвах проклинали,

Но он молитв не слышал ни одной.

Личная история Алимсултанова во многом типична для чеченцев его поколения — и, вероятно, именно поэтому его песни так полюбились народом. В 1980-е годы он начинает регулярно заниматься музыкой и вскоре обретает популярность.

От илли к гитаре: как Алимсултанов превратил эпос в авторскую песню

Одна из ключевых особенностей творчества Алимсултанова — его особый интерес и обращение к традиционному чеченскому музыкальному жанру илли — устным повествованиям о героях прошлого, в которых важны не столько конкретные события, сколько моральный выбор, внутренняя мотивация и образ.

Обращаясь к этой традиции, Алимсултанов продолжает рассказывать истории знаковых для чеченского народа личностей, но сознательно трансформирует жанр, приспосабливая его к современному контексту. Во-первых, традиционно песни жанра илли исполнялись под аккомпанемент национального инструмента дечиг пондара, однако Имам Алимсултанов исполнял песни под гитару, тем самым перенося эпическую форму в пространство авторской песни конца XX века.

Во-вторых, Алимсултанов расширяет круг героев илли. Помимо персонажей Кавказской войны XIX века, в его песнях появляются фигуры, жившие позже и находящиеся на границе между исторей и современностью.

Таким образом, Алимсултанов не является сказителем илли в строгом, традиционном смысле слова, но осознанно опирается на этот жанр, используя его как инструмент исторического мышления.

Его песни работают не как фиксация отдельных событий, а как попытка связать разные эпохи в единое повествование о судьбе народа.

Важно отметить, что для Алимсултанова история — это не последовательность дат, а непрерывный процесс, в котором Кавказская война, депортация, советский период и современные конфликты оказываются частями одного исторического опыта. Именно поэтому, перед тем как анализировать конкретные исторические сюжеты в его творчестве, необходимо обратиться к его биографии и опыту участия в вооруженных конфликтах, повлиявших на формирование этого взгляда.

Грузино-абхазская война: солидарность вместо нейтралитета

С началом грузино-абхазской войны Имам Алимсултанов прибыл в Абхазию в качестве добровольца и музыканта, оказавшись внутри вооружённого конфликта, который он воспринимал как продолжение общей кавказской борьбы.

И хотя этот жизни музыканта связан с выступлениями перед бойцами, сотрудничеством с абхазскими поэтами и контактами с отрядом Конфедерации горских народов Кавказа (КГНК), которым командовал Шамиль Басаев, важно подчеркнуть, что для Алимсултанова участие в абхазских событиях не означало прямого вовлечения в боевые действия. Его роль была иной: песня становилась формой присутствия на войне и способом выразить солидарность.

Судя по сохранившимся видеозаписям и хронике того периода, Имам Алимсултанов находился в зоне конфликта вместе с бойцами КГНК, среди которых был и Басаев. Однако для анализа творчества Алимсултанова принципиально не столько военное значение этих фигур, сколько культурная среда, в которой он оказался.

Басаев, уже имевший опыт участия в других вооруженных конфликтах, в Абхазии возглавлял Гагрский фронт. Этот эпизод важен прежде всего как контекст, в котором формировалась милитаризованная, мобилизационная культура начала 1990-х годов, частью которой становилась и музыка.

Позднее Басаев в интервью объяснял свое участие в конфликте идеей общекавказской солидарности. В песнях Алимсултанова этот же мотив проявляется не в форме политических деклараций, а через язык поддержки и морального участия.

Во время пребывания в Абхазии Имам Алимсултанов исполнял песни как собственного сочинения, так и написанные на стихи абхазских авторов. Одной из наиболее известных стала композиция «Абхазы» на слова поэта Льва Любченко:

Абхазы, абхазы, вы правы!

Не вы начинали войну,

Не вы ради кресла и славы

Вторгались в чужую страну.

Не вы по себе шили шубы

Из мертвых фашистских идей,

Не вы брали деньги за трупы

Расстрелянных вами людей.

В этих строках музыка выполняет функцию оправдания и легитимации борьбы, представляя её как вынужденную и справедливую. Сам поэт прямо говорит о своём участии не через оружие, а через песню:

Я с вами, я с вами, ребята,

Стрелять не могу, так пою!

Я знаю: борьба ваша свята.

Прошу меня числить в строю!

На стороне Абхазии участвовал в боях и другой автор, на чьи стихи Алимсултанов записал песню, — журналист и поэт Александр Бардодым, впоследствии присоединившийся к отряду Шамиля Басаева. На его «Гимн Конфедератов» Алимсултанов написал песню «Помянем тех, кто были с нами»:

Над грозным городом раскаты,

Гуляет буря между скал.

Мы заряжаем автоматы

И переходим перевал…

В страну, где зверствуют бандиты,

Горит свободная земля,

Приходят мстители-джигиты

Тропой Мансура, Шамиля…

Эти песни демонстрируют, как музыка становилась частью военного опыта, даже если сам исполнитель не участвовал непосредственно в боях. Для Алимсултанова война в Абхазии была не «чужим» конфликтом, а частью общего нарратива о защите земли и сопротивлении.

Подробных сведений о том, когда Имам Алимсултанов вернулся из Абхазии и как складывалась его жизнь в тот период, не сохранилось. Однако можно предположить, что этот опыт не радикально изменил его художественный язык, но укрепил ощущение сопричастности к вооруженному конфликту, которое позднее отразилось в песнях периода Первой русско-чеченской войны.

Что касается значения Алимсултанова для абхазского народа, память о нем до сих пор жива. Так, в 2023 году в Сухуме проводился десятый бардовский фестиваль «Пою тебе, Абхазия» в его честь.

Можно предположить, что участие в конфликте музыканта объясняется скорее искренней солидарностью с абхазами. Едва ли этот эпизод всерьез изменил творчество Алимсултанова, однако личный опыт переживания военного конфликта помог музыканту в создании песен времен Первой русско-чеченской войны.

Первая русско-чеченская война: современность, подчиненная прошлому

К моменту начала Первой чеченской войны Имам Алимсултанов уже уже был одной из самых известных фигур чеченской музыкальной сцены, а его песни хорошо знала аудитория внутри республики.

Достоверных сведений об участии Алимсултанова в боевых действиях нет, но точно известно, что во время Первой русско-чеченской войны Алимсултанов выступал перед чеченскими солдатами, а также по личной просьбе Джохара Дудаева сопровождал раненых бойцов в Турцию и в Стамбуле дал несколько концертов.

Музыкант неоднократно выступал за пределами Чечни — в том числе в странах Балтии, причем еще до начала войны. Так, он дал домашний концерт в доме Дудаевых в Тарту еще до возвращения будущего президента в родную республику. В своих мемуарах «Миллион первый: Джохар Дудаев» Алла Дудаева так вспоминает об этом:

Имам Алимсултанов впервые пел нам свои героические песни под аккомпанемент гитары. Они разжигали кровь и будили память… Люди окружили дом, стояли под окнами, слушали пение и вытирали слезы.

<…>

Имам стал другом нашей семьи и приезжал несколько раз в Тарту.

Известно, что Имам приезжал к Дудаевым и в последующем вместе с поэтом Умаром Яричевым, дав совместный домашний концерт.

Эта география выступлений и сам факт отсутствия Алимсултанова на фронте позволяют объяснить важную особенность его творчества: в его песнях Первая русско-чеченская война почти не описывается детально, в конкретных боевых эпизодах.

Для Алимсултанова война — не столько событие настоящего, сколько часть более широкой исторической перспективы. Его интерес сосредоточен не на деталях сражений, а на включении происходящего в долгую историю чеченского противостояния, уже знакомую слушателю по эпосу и фольклору.

В этом смысле показательно, что, как и некоторые другие чеченские исполнители, Алимсултанов иногда выбирает точку зрения противника. Так, в песне «Исповедь русского солдата» звучат строки:

Горит мой танк. Горю в нём я.

А за спиной — Отчизна милая моя,

Бескрайняя, заброшена, непахана…

Бескрайняя, заброшена, непахана…

Подобный приём сближает его с Тимуром Муцураевым, написавшим песню «Мама, приезжай и меня забери», однако между ними есть принципиальное различие. Если песни Муцураева строятся на высокой эмоциональной плотности и ощущении непосредственного присутствия в бою, то исполнение Алимсултанова более сдержанное и меланхоличное, а его интонация скорее напоминает рассказчика, чем очевидца.

Кроме того, на восприятие этих песен влияет и музыкальная форма. Сохранившиеся записи Алимсултанова часто сопровождаются более сложными и сегодня воспринимаемыми как устаревшие аранжировками, тогда как минималистичное гитарное звучание Муцураева оказалось более универсальным и легко воспроизводимым.

При этом Алимсултанов поёт не только от лица противника, но и открыто выражает солидарность с теми, кто сражался на стороне Чечни. В песне «Украина, спасибо тебе» он благодарит добровольцев из организации УНА-УНСО, в частности Александра Музычко (Сашко Белого):

Память ребятам УНСО, погибшим в Чеченской войне,

Слава тебе, наш Сашко, Тараса Бульбы сыновья,

Слава тебе, наш Сашко, Тараса Бульбы сыновья…

Однако подобные прямые обращения к событиям Первой русско-чеченской войны занимают в его творчестве сравнительно небольшое место. Гораздо чаще противостояние России появляется в его песнях как историческая константа, а не как описание конкретного конфликта 1990-х годов.

Таким образом, Первая русско-чеченская война в песнях Алимсултанова оказывается не центральной темой, а одним из звеньев в длинной цепи исторических событий, которые он стремится осмыслить через музыку.

Абрек между героем и преступником: когда насилие становится допустимым

Центральным мотивом в творчестве Имама Алимсултанова становятся сюжеты, связанные с Кавказской войной, а также с фигурами абреков, живших в более поздние периоды. Именно через этих персонажей в его песнях формируется представление о допустимом и оправданном насилии.

В отличие от традиционных илли, в которых действие часто разворачивается вокруг полулегендарных героев, Алимсултанов обращается к реальным фигурам, оставшимся в памяти чеченского народа на грани мифа и истории. Тем самым он сознательно соединяет эпос и реальность, превращая реальные события в элементы коллективного мифа.

Так, одним из ключевых героев его песен становится шейх Мансур, фигура, с которой традиционно связывается начало организованного сопротивления на Кавказе. В песне «Клинки звинели и свистели пули» Алимсултанов поет:

Когда сгустилась туча над Кавказом,

Был слышен клич мюридов: «О, Аллах!»

И поднял флаг он первым за свободу,

Бесстрашный шейх Мансур в горах…

Противоположный полюс этого повествования занимает образ врага, в котором часто воплощается генерал Алексей Ермолов:

Ермолов шел и, все с пути сметая,

Он не щадил ни женщин, ни детей,

Дотла сжигая мирные селенья,

И на Кавказе слыл он как злодей.

Такое противопоставление героя и злодея воспроизводит устойчивую модель народного эпоса, где моральная оценка событий заранее задана. Важно, что Алимсултанов не пытается проблематизировать эту схему, а напротив — воспроизводит её как часть коллективной памяти.

При этом в его песнях подчёркивается, что противостояние России велось не только силами одних чеченцев, но и при участии других народов Кавказа:

Чечня и Дагестан одной судьбою

Бок о бок четверть века бил врагов,

Стояли насмерть вместе мы стеною

С достойными сынами из Гимров.

В этом отношении Алимсултанов является прямым продолжателем традиции илли, где воспевается единое сопротивление малых народов. Так, в еще советском сборнике илли чеченцев и ингушей авторами отмечалось:

Почти в каждой из них наряду с чеченскими и ингушскими героями действуют кумыки, калмыки, аварцы, русские, кабардинцы, грузины, осетины и др.

Если образ Ермолова в чеченской музыкальной традиции почти неизменно оказывается воплощением зла, то главным героем остаётся имам Шамиль, символ многолетнего сопротивления. В песне «Гуниб» Алимсултанов обращается к одному из финальных эпизодов Кавказской войны — пленению Шамиля в 1859 году. Центральным моментом становится легендарный диалог между Шамилем и Байсангуром Беноевским:

К земле опущен взгляд имама,

Он что-то молчалив и хмур

«Сегодня светлый меч ислама

В ножны вложил я, Байсангур»

«Что ты сказал?! А ну-ка снова,

Коль не ошибся, повтори!»

Исторических подтверждений присутствия Байсангура в Гунибе не существует, однако сам этот сюжет давно закрепился в поэтической традиции. Для Алимсултанова достоверность здесь вторична: важнее сам миф о непримиримости и отказе от капитуляции, который продолжает жить в песне.

Алимсултанов не ограничивается эпохой Кавказской войны и обращается к более поздним фигурам абреков, в частности Зелимхану Гушмазукаеву. В песне на стихи Мусы Гешаева Зелимхан представлен как герой, чьё насилие оправдывается логикой мести:

Отец! Мы не будем здесь долго сидеть,

Мы стены тюрьмы подкопаем.

И вот уж разносится радостно весть:

Абрек на свободе гуляет.

С побега Залимхан становится абреком — уходит в горы и ведет разбойничий образ жизни. Он грабит банки, казенные учреждения и убивает офицеров императорской армии.

В песне убийствам дается оправдание в виде мести:

Кровавая бойня на рынке Чечни,

И слухи о ней забродили -

Тем зверством все были поражены,

Где двадцать семь горцев убили…

Наутро друзей Зелимхан всех собрал,

Состав Гудермес-Грозный встретил,

Одетых в мундиры с поезда снял

и двадцать семь пулей пометил.

Исторически этот эпизод относится к 1905 году, когда отряд Зелимхана расстрелял русских офицеров у станции Кади-Юрт. В песне же это насилие лишено трагической неопределённости — оно представлено как необходимый и справедливый ответ.

На протяжении многих лет абрек Зелимхан успешно скрывался от властей, но в сентябре 1913 года близ Шали Зелимхан погиб, попав в окружение. В родном селе абрека Харачой ему установлен памятник.

Подобная логика сохраняется и в песне о Хасухе Магомадове, последнем абреке советского периода. Его история демонстрирует, как образ абрека переносится в новую политическую реальность, где на смену царской власти приходит советская:

Он шел по тропам Зелимхана,

Но были жестче времена:

Заместо царских есаулов

Горела красная звезда

В отряде Хасана Исраилова Хасуха успевает поучаствовать в антисоветском восстании на Северном Кавказе, но вскоре начинает действовать в одиночку. Сумев избежать депортации чеченцев в 1944 году, он продолжил вести жизнь абрека и совершал нападения на представителей власти. По данным МВД, он участвовал в 194 нападениях и лично совершил 30 убийств.

Хасуха Магомадов вёл жизнь абрека на протяжении десятилетий и погиб лишь в 1976 году, когда его поймали и застрелили сотрудники МВД и КГБ. Он был посмертно награжден орденом «Честь нации» в 1998 году, высшей наградой Чеченской Республики Ичкерия. Для многих чеченцев образ абрека продолжает восприниматься как символ сопротивления даже в конце XX века.

Таким образом, в песнях Алимсултанова абрек — это не маргинал и не преступник, а носитель морального права на насилие, возникающего из исторической несправедливости.

Эта позиция не предлагается к обсуждению, а утверждается как часть коллективного нарратива, в котором сопротивление России оказывается центральной осью истории.

Всегда являясь противником России, герой Алимсултанова сильно отходит от традиционного илли, в котором врагом изображались не только русские, но и представители других народов Кавказа.

Незавершенная песня эпохи. Как прервался путь Алимсултанова

К концу первой чеченской войны Имам Алимсултанов оказался в точке возможного нового взлёта: за его плечами были выступления за пределами Чечни, дружба с ведущими чеченскими поэтами и включённость в культурную и политическую среду непризнанной республики. Разворачивающиеся вокруг события давали бесчисленное количество сюжетов для новых песен.

Однако судьба чеченского барда сложилась иначе. После завершения Первой русско-чеченской войны Имам Алимсултанов вернулся в Чечню. При его содействии удалось освободить из плена 25 заложников из Одессы, после чего по приглашению главы он дал несколько концертов в этом городе.

10 ноября 1996 года в Одессе в дом, в котором остановились музыканты, ворвались вооруженные люди и расстреляли всех, кто находился внутри. Как утверждает чеченский поэт Муса Гешаев, один выживший в ходе нападения человек слышал, как нападавшие обменивались репликами:

— Это он?

— Да.

После этого раздались выстрелы. Имам Алимсултанов погиб. Убийство так и осталось нераскрытым, превратившись в еще один травматический эпизод эпохи, не получивший ни правовой, ни символической развязки.

Смерть Алимсултанова совпала с переломным моментом для чеченской музыкальной сцены. Продолжение войны, изменение политического контекста и появление новых исполнителей вытеснили его творчество на периферию публичного внимания.

Его песни оказались между эпохами — уже не вполне современными, но и не растворившимися в фольклоре.

Тем не менее имя Алимсултанова не исчезло из коллективной памяти. Оно продолжает звучать в Чечне и за ее пределами — в том числе в Абхазии, где до сих пор проводятся фестивали в его честь. Важно и другое: именно по той модели, которую он выстраивал, другие исполнители времен чеченских войн стали обращаться к глубокой истории — прежде всего к Кавказской войне — как к ключу для осмысления настоящего.

В этом смысле Алимсултанов остается фигурой перехода — между традиционным эпосом и авторской песней, между фольклором и политической реальностью, между памятью о прошлом и попыткой осмыслить настоящее. В своей музыке он успел выстроить миф столетнего сопротивления, но не успел включить в него современные ему события во всей полноте.

Его резко оборванный путь — симптом эпохи, в которой музыка становилась способом сохранить память об истории народа, но не могла защитить своих создателей от насилия, о котором сама же и рассказывала.