«Я очень недовольна тем, что вас больше не смешат непристойности»: как женщины в Европе вернули себе право смеяться

Дискурс

Смех кажется чем-то естественным и безобидным — реакцией тела, вспышкой эмоции, моментом свободы. Но женский смех всегда был зоной контроля. Его регулировали, осуждали, ограничивали, потому что он способен разрушать иерархии, высмеивать порядок и выводить человека из подчинения. Долгое время смех считался неприличным для дам, но через литературу, культуру и народные праздники женщины отвоевали право на иронию. Смех стал инструментом эмансипации, разрушающим патриархальные запреты.

Историк Сабин Мельхиор-Бонне в книге «Женский смех: история власти» рассказывает об истории женского смеха в Европе как о пути от табу к свободе. В этом фрагменте речь идёт о том, как жесткие рамки приличий заставляли женщин сдерживать свои эмоции, позволяя им веселиться лишь «за закрытой дверью» или в узком кругу подруг — и как женщины отвоевывали свое право на юмор.

Смеяться или краснеть

Стыдливость, притворная или нет, обнажает внутреннюю сущность; она обнаруживает стыд и препятствует смеху, но истинная невинность даже не знает, что значит краска стыда. Для простодушной девушки слова не имеют другого значения, кроме прямого. Наивная Агнеса​ на протяжении трех актов пьесы не подозревает о неоднозначности языка; она молчит или отвечает Арнольфу несколькими прямыми словами, она не краснеет, когда ее расспрашивают или когда делают двусмысленные намеки. Она наивно признается, что мягкость речи Ораса ее «щекочет» и что у нее что-то «шевелится внутри».

Даже эмоции не повлияли на ее невинность. Лишь по грубым намекам и удрученному взгляду Арнольфа она догадывается, что дети не рождаются от разговоров и что брак есть источник удовольствия; теперь ее молчание на полнено пикантной двусмысленностью. Жеманницы ханжески сдерживают смех и оскорбляются во имя скромности.

Сдерживать смех

С точки зрения строгого приличия они правы: мнимая забота об их чувствительности лишь возбуждает воображение девиц и принуждает их сбросить маски. Мольер высмеивает это в «Критике школы жен», где сталкивает двух знатных дам, спорящих о честности пьесы и подозрительной «ленточке», которую подарила Агнеса. Одна строит из себя невинность, притворяясь, будто не понимает, другая, у которой «уши целомудреннее остального тела», не притворяется, но смеяться не осмеливается. Обе недоговаривают, и каждая на свой манер соблюдает правила приличия.

Если Пьер Бейль, которого критиковали за некоторые статьи его «Исторического и критического словаря», признававшиеся скандальными, защищал грубый и «сальный» язык, то потому лишь, что он считал его менее пагубным для морали, чем ловушки завуалированной непристойности: «Грубая грязь менее опасна, чем непристойность, выраженная деликатно». И если дамы смеются — тем хуже. Женщины — лучшие судьи в этом вопросе, потому что общество требует от них большей стыдливости и их скромность находится под угрозой. Если откровенной грубости можно противостоять с легкостью, то постоянно быть начеку, чтобы защитить себя от ударов, наносимых исподтишка, гораздо труднее:

Нет отца, который не предпочел бы, чтобы его дочери краснели при любой истории, рассказанной в их присутствии, чем чтобы они смеялись над ней. Если услышанное заставляет их залиться краской, то они спасены, поскольку стыд отражает удар, наносимый непристойностями. Но если им смешно, то удар бьет в цель. Нет сомнений, что если девушки смеются, то потому, что непристойность умело спрятана за внешним изяществом. <…> Присутствие прекрасного пола — единственная причина того, что непристойности вуалируются, но скрыть их не удается.

Смех и заливающая лицо краска тесно связаны, как огонь и уголь. Румянец выдает внутренний смех, которым вознаграждают себя самые мудрые девушки. Отсюда следует, что поведение девушки, которая, покраснев, слушает скабрезные шутки, тоже неприлично, что ущемлены ее скромность и целомудрие; поэтому девушки не допускаются в театры — если только там нет закрытых лож, — в оперу, на банкеты, в салоны живописи; им даже запрещено участие в салонных беседах, где правят бал галантные щеголи. «Друг девиц» Грайяр де Гравиль находит здесь возможность осудить современную вежливость, которая прозрачно маскирует непристойные шутки (1761):

Ничто не казалось мне столь трудным для молодой особы, как наблюдение в обществе пристойности. Ныне называют того любви достойным человеком, кто знает приятным образом ввести худую шутку или разумно прикрывает непристойность. Сие есть следствие онаго злоупотребления разума, что в домах (и если осмелюсь сказать) лучших могут терпеть таких людей, которые, не имея нималого почтения к нежному слуху, находят удовольствие играть словами и давать им двоякое означение. Если нечаянно девица усмехнется, услыша худое слово, то подозревают ее нравы​.

То же самое говорит и «друг жен» Будье де Вильмер: «Женщинам дозволено развлекаться, так сказать, лишь за закрытой дверью» (1758). Независимо от того, замужем женщина или нет, даже в личной жизни она должна веселиться поменьше. Мадам д’Эпине​ почувствовала это на своей шкуре, когда с удовольствием смеялась в обществе мужа: «За ужином мы очень веселились. Мы рассмешили отчима и маму. Мой зять де Жюлли много шутил; поначалу он смущал меня почти так же, как если бы я не была замужем. (Мать строго посмотрела на меня.) Неужели нежно смотреть на мужа — это неприлично, преступно?» Чтобы женщину признали в обществе и в свете, она должна быть сдержанна и отстраненна.

Какая бы ни была эпоха, сдерживать смех так же трудно, как запретить себе краснеть. Поводом для смеха может стать сама по себе краска стыда, если верить «Менажиане»​, в которой рассказывается, например, такая история: королева Швеции Кристина заставила фаворитку-скромницу читать вслух самые скабрезные отрывки из Бероальда де Вервиля, чтобы позабавиться, видя смущение девушки, и таким образом получить двойное удовольствие: «Барышня не прочла и трех строк, остановилась на грубых словах и, покраснев, замолчала; но королева, схватившись за бока от безудержного бесстыдного смеха, приказала ей продолжать, и пришлось бедной девушке читать все».

Здесь речь идет о капризах королевы, но уже Монтень смеялся над ограниченным ханжеским воспитанием, привлекающим внимание к тому, что желают скрыть, — его собственную дочь именно так воспитывала чопорная старуха-гувернантка, которая, указывая на дерево, стеснялась даже произнести слово «бук»​!

Вообще говоря, порядочные и, уж конечно, светские женщины, обладающие вкусом и чувством такта, во все времена смеялись, когда это уместно. Нинон де Ланкло​, властительница дум не одного поколения, остроумно рассказывавшая «уморительные истории», в век Просвещения представляла собой очаровательный образец властной женщины, способной смеяться, смешить и устанавливать границы для игр разума.

Смех и веселые беседы приносят радость галантного общения, не меньшую, чем сама любовь. Остроумию простительно все. Мадам де Севинье​ не боится двусмысленных разговоров, позволяя нам догадаться, как Бренвилье​ собиралась покончить с собой: «Она воткнула себе палку, догадайтесь куда; не в глаз, не в рот, не в ухо и не в нос; угадайте, куда…» А Таллеман де Рео​ рассказывает, что его смех был слышен с другого конца улицы, когда мадам де Ланже проходила проверку у шефа полиции по поводу импотенции ее мужа. В одиночестве в своем будуаре, сидя вдвоем на софе или оттоманке, в карете или на прогулке, многие парижанки будоражат свое воображение, поглощая маленькие сентиментальные или эротические романы: говорят, дочь Людовика XV скоротала скучную церковную службу, прочитав «Привратника из Шартре» Жана-Шарля Жервеза де Латуша, спрятанного под обложкой часослова​. Мадам дю Деффан признается Д’Аламберу, что читала «Терезу-философа», но просит его никому не говорить! А вот как Андре-Робер Андреа де Нерсья​ призывает смеяться не краснея читательниц его романа «Фелиция, или Мои проказы» (1775):

Предсказываю, труд мой дорогой, Что пережить тебе придется: Распутница расправится с тобой, Огню предав, — а кто умней, та посмеется​.

Замаскированный смех

Наверное, можно читать галантные тексты, чтобы посмеяться или даже получить удовольствие, но писать их?.. Сочинение историй фривольного содержания само по себе является либертинажем, поэтому не следует удивляться тому, что женщин среди авторов этого чисто мужского жанра мало, так как подобное творчество может нанести вред репутации. Писательницы эпохи Возрождения, часто скрывающие свои имена, еще обладали той смелостью, которой не будет в по следующие века, и, если только речь не шла о королевах, не доброжелательное общественное мнение с удовольствием считало их куртизанками. Луиза Лабе​ с готовностью признает, что «самое большое удовольствие после занятия любовью — говорить о любви». Но речь здесь идет не просто о приятном времяпрепровождении: в процессе письма она вновь переживает былое удовольствие, мимолетные или утраченные чувства оживают, и вместе с тем писательница испытывает «удовлетворенность собой».

Затертые слова под ее пером наполняются жизненной силой. «Спор Безумия и Амура» (1555)—это бурлескный диалог, достойный быть причисленным к лучшим образцам веселой литературы, где великое граничит со смешным, где сатирические аллюзии нацелены на современное автору общество, а оживленный диалог полон веселых намеков. Смачно рисуя портрет унылых людей, не знающих любви, «прекрасная канатчица»​, смеясь, сводит с ними счеты: «Входя в дом, они опасаются, чтобы кто-нибудь за ними не подглядел. Как только войдут, запирают на засов двери и закрывают ставнями окна. Едят неопрятно, в одиночестве, в неприбранной комнате, ложатся спать подобно каплунам с куском в клюве. Натягивают грубый колпак, на котором сала в два пальца толщиной, кофту, сколотую до пупка заржавленными булавками, льняные панталоны, лишь до половины прикрывающие бедра; их подушка, нагревшись, воняет растопленным салом. Их сон сопровождается кашлем и всевозможными выделениями, которыми они пачкают свою постель»​. Потрясения, вызванные страстью, описываются быстрыми и эффектными фразами, открыто и подробно выражается женская точка зрения, даются забавные рецепты соблазнения, в том числе рекомендации по тому, как следует одеваться.

Признание желания, разговоры о физическом наслаждении, присвоение мужских ролей, веселое высмеивание мужчин — под пером женщины все это всегда окутано восхитительным флером нарушения запретов, словно брешь в реальности, через которую улетучивается конфликт между полами. Поэтому немногочисленные писательницы часто прячутся за псевдонимами или анонимностью, если только, по примеру мужчин, не затевают игру со стереотипами. Подобно тому, как авторы-мужчины получают удовольствие, сочиняя истории от лица женщины и переживая при этом ее эмоции, писательницы дают симметричный ответ, отменяя установленные правила и рисуя портреты влюбленных женщин как в соответствии с принятыми условностями, так и изящно нарушая их.

Мадам Жанна Флор, автор «Любовных сказок», написанных между 1530 и 1540 годами, сумела настолько хорошо защитить свою тайну, что мы до сих пор не знаем, кто скрывается за псевдонимом: женщина, которая, как Луиза Лабе, родилась в Лионе и хорошо знает Италию, или мужчина-эрудит, или группа образованных людей, состоящая из мужчин и женщин, собирающих и компилирующих рассказы. Габриель-Андре Перуз​, изучавший этот сборник, по всей вероятности неполный, не исключает ни одной гипотезы, и, в зависимости от того, кого считать автором — женщину, мужчину или группу писателей, в тексте можно рассмотреть феминистский манифест, узаконивающий любовные запросы и сексуальность женщин, пародию на эти запросы или даже полную преувеличений ироническую сатиру на очень актуальный в то время «Спор о женщинах».

Возможно, в строгом смысле выбранного названия речь идет о сведении «счетов». Если в описаниях надменных и кокетливых героинь просматривается скрытое женоненавистничество, то многие сюжеты — такие, как физическое наслаждение, восхваление молодости, красота тел и искусство обольщения, — обнаруживают как мужские фантазии, так и женские устремления. Кем бы ни был автор, он шутливо обыграл эту тему, сознательно представив себя женщиной.

Как это обычно делается, рассказчица скромно извиняется, что язык ее «груб и коряв»: «Это писала женщина». Во вступительном слове она обращается к своей кузине, мадам Минерве, и упоминает, наряду с восемью дружелюбными слушательницами, еще большую аудиторию, состоящую из молодых дам, которых уместно во время сбора винограда радовать веселыми историями. Основная идея, навеянная «боккаччианством», — неравные браки; эта мысль побуждает «влюбленных дам» откликнуться на предложения слуг и прислушаться к зову природы, то есть инстинктов, избавившись при необходимости от отвратительного старого мужа. Чтобы держать кузин и подруг в напряжении, автор обращается к многочисленным источникам, мифологическим рассказам, итальянским новеллам, иногда переведенным буквально, средневековым историям о чудесах, пасторальным сценам, избитым фарсам, страшным сказкам.

Все это говорит об огромной эрудиции: автор преднамеренно использует архаизмы и утрирование, вплоть до карикатурности, а также не раз как бы подмигивает информированному читателю, который должен обнаружить иронию, скрытую за переписыванием великих мифов.

Смена ролей

В стереотипных ситуациях обыгрывается сам принцип наслаждения: молодая женщина выходит замуж за ревнивого старика, слишком гордая барышня отталкивает возлюбленного, самодовольный Нарцисс отвергает безутешную нимфу Эхо, разборчивая девушка, отвергнув всех претендентов на ее руку, вынуждена довольствоваться браком со стариком. Язык книги смачный, образный, полный грубых слов и бытовых подробностей, часто эротических.

Приоритет отдается веселью, любви, молодости, пре красным садам и хорошей еде: Жанна Флор описывает нам облегающее платье Розамунды, позволяющее рассмотреть все ее формы, или вызывает в памяти «то, что делают юные влюбленные девушки, когда лежат со своими возлюбленными», и усилия, которые приходится совершать женам, чтобы суметь «разбудить спящие члены вялых стариков», или рубашку, поднятую порывом ветра, обнажившего белую и твердую плоть, верхнюю часть бедра и округлость живота; или же она высмеивает дурно пахнущего старика с его гнилыми козлиными зубами и слюнявыми поцелуями, следы от которых похожи на слизней. Старики показаны злодеями, а у молодых людей, горящих страстью, «грудь колесом и нежные руки, искусные в любви».

Смена ролей

Иногда, вразрез с куртуазной традицией, девушки дают авансы и берут инициативу на себя. Ликующий смех вознаграждает их веру в любовника, «любовный инстинкт веселит дам», и они никогда не испытывают разочарования, тогда как девушка, оставшаяся девственницей, с трудом сдерживает себя и гибнет от любовного томления. Слушательницы смеются, равнодушные к любой морали, для них важны лишь законы природы и высшая точка наслаждения; по ходу повествования мы становимся свидетелями праздников с танцами и банкетами, устраиваемых маленькой компанией: дамы приглашают молодых людей нанести им визит и предлагают остаться на ночь! С притворной или искренней неловкостью имитируется женская речь. Возможно, в этом отражаются фантазии автора-мужчины, выдающего себя за женщину, но тексты эти созданы для того, чтобы смешить женщин, и нет сомнений, что они способствуют их радости, создавая непринужденную и свободную атмосферу.

Личность Жанны Флор по-прежнему остается тайной, столь же загадочен автор пикантного рассказа под названием «Любовный диалог в алькове между Маргаритой де Валуа и ее вьючным животным». Из-за своего названия «Альков» с момента его публикации в начале XVII века приписывался королеве Марго, и, даже если эта атрибуция сегодня оспаривается, текст остается не менее показательным в плане описания женского смеха и сексуального желания.

Диалог скорее представляет собой монолог с комическими эффектами: персонажи меняются ролями, королева не дает высказаться своему воздыхателю Петону, охваченному любовью и способному выражаться лишь односложно и заикаясь:

«Я приду, когда прикажете… Я в плену ваших желаний и завишу от них… Я буду терпелив в своих муках».

В этом эротическом дискурсе женский голос звучит громче, а мужчина покорен и уступчив: Марго берет на себя инициативу, открыто заявляет о своем желании, свободном от каких бы то ни было чувств; никакие галантные речи не могут утолить это желание; когда Петон хочет объясниться, она перебивает или передразнивает его. Конечно, она не верит никаким словам и смеется над кавалером, уверенная в своей женской силе и королевской власти: «Подойдите ко мне, Петон, вы мне больше нравитесь, когда вы рядом, а не далеко. А так как вам проще удовлетворить вкусовые ощущения, нежели слух, то давайте поищем среди бесконечного множества поцелуев тот, который окажется вкуснее прочих. Ох! Как они нежны и как хороша приправа!»

Свободный разговор об удовольствии в любовном кодексе — мужская прерогатива; мы видим здесь перевернутый мир, в котором женщина — в данном случае королева — претендует на то, чтобы взять инициативу на себя, поскольку ее любовник Петон способен лишь на лепет в ответ на ее речи и желания, в то время как она воплощает изнанку мужской силы.

Оружие или перо

Будет ли писательство дополнять сексуальную активность или заменит ее, подтвердит ли оно гендерное равенство? Писательницы, чаще скрывающие свое имя за псевдонимом, чем действующие в открытую, требуют независимости в этих двух вопросах. Мужчины предоставляют им право писать красивые мадригалы или сентиментальные романы, но ставят под сомнение их интеллектуальные способности, и в первую очередь наличие силы, необходимой для того, чтобы говорить о любви и достигать накала истинной страсти. Аббат Шуази упоминает их «слабости» и «известную природную вялость».

Руссо, предпочитающий видеть, как женщины плачут вместе с Юлией, считает, что большинство их сочинений «красивы и холодны, как они сами», «идут скорее от головы, чем от страстей» и достойны пустых щеголей, с которыми они общаются. Их воодушевление поверхностно: «Им могут удаваться небольшие произведения, требующие лишь остроумия, вкуса, изящества, иногда даже философии и рассуждений. Они могут стать учеными, эрудитами, могут обладать талантами и всем, что приобретается тяжким трудом, но в их произведениях всегда будет недоставать того божественного огня, что согревает и воспламеняет душу, всепоглощающего гения, жгучего красноречия, возвышенного восторга, доходящего до глубин сердца».

Романистки и сами присоединяются к этому суждению, выдавая себя за скромных дилетанток, пишущих по собственной прихоти и не претендующих на то, чтобы их читали. Женское письмо, по выражению Беатрис Дидье​, —это своего рода болтовня, усыпанная живыми и остроумными словечками. Так, проницательность Мари-Жанны Риккобони​ ничем не хуже Мариво, и в самом начале ее героиня Марианна сообщает:

Я пишу для вас, я обещала вам продолжение своих приключений и хочу сдержать слово; если это кому-то не нравится, просто не читайте. Честно говоря, я пишу для собственного развлечения, я люблю поговорить, побеседовать, можно сказать, люблю поболтать: размышления мои иногда хороши, иногда плохи; я не лишена остроумия, утонченности, некой естественности и наивности; возможно, мой характер не всем по вкусу, но, тем не менее, это придает мне блеска…

Не признавая интеллектуальной компетентности женщин, мужчины парадоксальным образом приписывают им врожденный либертинаж и, следовательно, развращенные нравы. Мужчин возмущает женская смелость, или, по крайней мере, они принимают оскорбленный вид: Таллеман де Рео​ утверждает, что стихи мадемуазель Дежарден (мадам де Вильдье)​ приводят его в состояние шока. Андре Байе​ пишет о мадам Дезульер​: «Говорят, что она обладает удивительной легкостью; но было бы хорошо, если бы некоторые вольности и нескромность, которые она допускает, ограничивались бы рамками приличия, соответствующими ее полу». Мадам де Мюра​ критикуют за «развратные песни, распеваемые днем и ночью» и полагают, что «мочиться в окно после продолжительного разврата — это безобразие».

Чтобы пресечь критику, отдельные романистки — например, Анна де ла Рош Гильен («История фавориток», 1697) или Катрин Бедасье («Прекрасные гречанки», 1712) — скрываются за маской эрудиции и, под видом исторических сочинений, с восторгом пишут о куртизанках прошлых времен, не допуская «никаких аллюзий, которые могли бы встревожить самую строгую скромность». Что же до мадам Меёст, она отважилась подписать своим именем книгу «История Эмилии, или Любовь мадемуазель де» (1732), наслаждаясь скандалом, который она как будто бы пыталась смягчить в написанном с соблюдением чрезвычайной скромности предисловии: «В один прекрасный день, повинуясь капризу, свойственному представительницам моего пола, я решила развлечься тем, что набросала несколько строк, без какой-либо идеи, плана и только для того, чтобы чем-то занять себя…»

Дистанция между писательницей и рассказчицей Эмилией размыта, поэтому не совсем понятно, где правда, а где вымысел. Но Эмилия — это дон Жуан в юбке, озорной и веселый: «Я вызывала в мужчинах страсть более сотни раз, а сама влюблялась лишь дважды. Это не слишком много, и я считаю себя разумной». Она дает отставку опостылевшему возлюбленному, а когда тот погибает в кораблекрушении, совершенно забывает о нем; она жизнерадостна, как маленькая девочка, и любые горести ей нипочем; она развлекается, разыгрывая монашек или любовников.

Веселая и циничная женская любовь не допускает чувств; она самодостаточна, верна правилам либертинажа, но сохраняет своего рода невинность, расчет чужд Эмилии, она лишь требует чуть-чуть независимости. Писательница придерживается правдоподобия, создавая жизнерадостный, приятно аморальный и полный нюансов образ женственности; при этом мужские персонажи не обладают глубиной. Роман относится к изящной литературе, непристойности не допускаются; сочинительница предлагает соблазнительное чтение для развлечения. В конечном счете романистка-либертинка защищает не столько удовольствие от нарушения запретов, сколько удовольствие, которое получает, когда говорит и пишет об удовольствии.

На фоне коллег-мужчин она выделяется скромностью, которую сдабривает ироническим изяществом. Будет ли галантный роман, написанный женщиной, отличать легкая, эйфорическая веселость? Псевдомемуары мадемуазель де Шароле (достоверно неизвестно, кем они написаны — самой внучкой Людовика XIV или сохраняющим инкогнито мужчиной) носят тот непринужденный и пародийный характер, который дает широкий простор для смеха, близкого к фарсу.

Мадемуазель де Шароле, рожавшая в деревне, дабы скрыть свою беременность от королевского двора, громко хохотала, когда врач, сопровождающий роды, «щекотал ее там, где ему нечего делать». Комичность ситуаций, атмосфера праздников и попоек не допускает никаких мыслей об извращениях. Морис Леве, изучавший текст, отмечал историчность многих деталей, но вряд ли верил в подлинность этой исповеди: женщины, пусть даже принцессы, редко отваживаются сочинять откровенно непристойные тексты.

Смеяться следует с любовью — на протяжении веков это было романтическим клише эротической и галантной литературы. Ватто​ изучил десятки вариантов женского смеха и улыбок, которые он рисовал тремя карандашами на темной бумаге и повсюду разбрасывал. В этом смехе, делающем портреты более живыми, но на протяжении долгого времени считавшемся неприличным, заключена их соблазнительность: взять хотя бы «Вакханку с розами» Карно или очаровательную «Мадемуазель Майер» Прюдона. В XIX веке они все еще остаются редкостью. Пруст, отдавая должное образам древнегреческой поэзии, именно так описывает протяжный смех Жильберты, «скользкий, как ундина», появляющийся из морских глубин, внезапно озаряющий ее лицо, смех таинственный и двусмысленный, подменяющий речь, а иногда и путающий ее; смех — это всегда тайна, язык, который нужно расшифровать: «Часто казалось, будто смех Жильберты, не имевший отношения к ее словам, вычерчивает, как это бывает в музыке, на другом плане невидимую поверхность»​.

Чарующий смех, смех простодушный, улыбки кокеток, которые предлагают себя и ускользают, обещают блаженство и насмешничают. Резкий смех, порожденный жаром крови и удовольствиями, искренний смех от счастья переживаемого момента, визгливый смех девушек, которых щекочут. Непристойный смех и хохот заговорщиков. Жадный и лживый смех куртизанок, наслаждающихся своим богатством и властью. Искусство осветило смехом и улыбками лица влюбленных женщин; этот смех неотделим от наслаждений и призывает мужчин разделить их. «Принцессы, назовите нас пастырями ваших улыбок»…

Смех высшего общества и смех простонародья

«Я очень недовольна тем, что вас больше не смешат непристойности, — ведь это делает человека веселым, а веселье поддерживает здоровье и жизнь» (из письма принцессы Пфальцской тетке, графине Ганноверской, от 9 марта 1710 года). Чтобы там ни советовали различные пособия по правилам хорошего тона, женщины больше не боялись, что будут слышны взрывы смеха, когда они находятся в обществе друг друга — в прачечной, на рынке, в мастерской, в столовой — вплоть до тюремного двора — повсюду, где их болтовня не долетает до мужских ушей и где они могут, ничем не рискуя, смеяться над миром, созданным мужчинами для мужчин.

Даже чопорная буржуазная дама, «женщина комильфо», забывает о своей стыдливости, когда хохочет в компании задушевной подруги. Быстрые ехидные реплики следуют одна за другой, заразительный смех становится все слышнее, и уже никто не помнит, с чего началось веселье. Стоит ли взывать к их разуму и заставлять замолчать? Воображение уносит подруг, они говорят обо всем и смеются над чем угодно, пересказывают друг другу сплетни и разные скабрезные истории: болтушки с хорошо подвешенными языками внушают страх мужчинам; кое-кто из бытописателей обращал внимание, что на фоне женских встреч мужские собрания выглядели весьма благонравно.

Женские пересуды

Тело всегда право, и в жизни, полной угроз, — насилие, экономическая нестабильность, неопределенное будущее, тяжелые роды, наконец, смерть — смех позволяет выпустить пар. Многие скандалы заканчиваются песнями и безудержным смехом. Соседская сплоченность и помощь друг другу создают условия для взаимопонимания с полуслова. В судах чаще фиксируются оскорбления и нанесенные побои, чем примирение около домашнего очага, но благодаря фаблио​ известно, что многие супружеские ссоры заканчиваются в постели!

Какой мужчина будет мстить за свою честь, рискуя стать объектом насмешек соседей, никогда не упускающих случая развлечься? Всем известно, что ревнивцы всегда высмеиваются сплетницами. В «Гептамероне» Маргариты Наваррской, в «Новых забавах и веселых разговорах» Бонавентюра Деперье, в полных грубоватых шуток историях Шольера, Буше или Ноэля дю Файля и прочих юмористических рассказах XV и XVI веков, авторы которых в большинстве своем мужчины, находим описание благонравных женщин, хохочущих над бесконечными историями о рогоносцах даже в церкви, под носом у кюре…

В этом спонтанном и здоровом смехе нет ничего от лукавого. Он не исправляет нравы и не приносит результатов, даже если иногда и звучит вызывающе. Смех способствует психическому и физическому здоровью; по мнению врачей Лорана Жубера и Амбруаза Паре, он благотворен, он «укрепляет дух, улучшает пищеварение» и помогает справиться с меланхолией.

Даже добрейшие отцы-иезуиты — Франсуа Гарас, Этьен Бине, Пьер-Жюст Сотель, автор живописного «Траурного марша блохи» (написанного, правда, на латыни), — не чураются смеха и считают его превосходным лекарством от тоски и апатии и средством для утешения больных, к которым их приглашают. Короткие смешные истории о враче или об обезьяне, подражающей врачу, можно встретить во многих сборниках рассказов XVI века и даже в серьезных трактатах XVIII века, например у Пуансине де Сиври.

Смех стал важнейшей частью лечебной методики врача Гатти: «Известны только два существенных момента: следует поддерживать веселое настроение пациента и как можно больше подвергать его воздействию холода». Именно так он излечил мадам Гельвеций от оспы, придумывая различные «выходки» и «тысячи шалостей», чтобы рассмешить ее. В век Просвещения было изобретено лечение щекоткой, регулирующее циркуляцию туморов — телесных жидкостей. Этот метод рекомендовал знаменитый доктор Тиссо, считая его подходящим для людей со слабой конституцией, как у детей или женщин. Спонтанный смех благотворно действует на все тело: «сенсорная жидкость» в источнике радости активизирует все функции организма: кожа разглаживается, щеки розовеют, мышцы укрепляются, по телу распространяется тепло — в общем, «жизнь в человеке начинает сиять».

Что еще мы можем знать о повседневном женском смехе и как его отголоски доходят до нас? Он трудноуловим, подобен «сорвавшимся словам». Излюбленные места его появления — женские собрания, вечеринки, домашние праздники, публичные балы. В Оверни очень популярен танец бурре, и, по словам мадам де Севинье, находившейся в мае 1676 года на лечении в Виши, с начала весны «все пляшут»: «Мне очень понравился один высокий мальчик, переодетый женщиной: его юбка все время задиралась и открывала очень красивые ноги». Кабаре в основном посещают мужчины, но некоторые приходят с женами. Здесь есть все возможности для смеха и песен.

Места, где звучал смех

Веселые деревенские праздники, на которых парни и девушки развлекаются вместе, из-за чрезмерного употребления алкоголя нередко кончаются драками или запрещенными объятиями: от смеха до ссоры один шаг. Прелаты-ригористы и кюре читают гневные проповеди против слишком частых и разгульных праздников, многие из которых в XVII веке исчезнут.

Индивид немыслим без группы себе подобных. О веселящихся женщинах — матерях семейств, служанках, бой-бабах или женщинах-солдафонах—мы знаем в основном по мужским рассказам, поэтому не следует всецело доверять этим комическим, часто карикатурным описаниям, говорящим прежде всего о мужских разочарованиях: клубок из мужских страхов и женских пересудов распутать сложно. Также стоит задуматься над тем, как женский смех вписывается в суть борьбы двух культур — народной и элитарной, в контекст истории изучения смеха, учитывая новаторские тезисы Бахтина, видевшего в средневековом карнавальном смехе одновременно победу над страхом и по-настоящему народную силу, противостоящую культурным дискурсам и репрессивному использованию правил приличия.

Взаимопонимание между женщинами ломает сословные границы, потому что гендерная солидарность преобладает над классовым антагонизмом. Субретка​ и госпожа с удовольствием смеются вместе, ведь служанка, которая одевает, моет, прибирает, выслушивает откровения, знает все о маленьких тайнах дома и использует свои хитрости на благо той, кто ее кормит.

Смех размывает границы: швейцарский путешественник Беат де Мюра в 1725 году с удивлением отмечал, что представители французской элиты охотно разделяли радость народа. Здесь необходимо принимать во внимание эпоху. Вполне вероятно, что крепким женщинам XVI века, жизнь которых сурова, лучше подходят шутки, чем жеманницам или салонным истеричкам. По мере распространения аристократической модели элиты замкнулись, отрезав себя от бьющей ключом народной энергии, а смех, нашедший убежище в народной культуре, постепенно отошел от официальной сферы — это очевидно. Тем не менее вместе с Беатом де Мюра мы можем задаться вопросом, не служит ли женщина «передатчиком» непосредственности, дерзкой легкости и безответственности. Смех и в самом деле остается важнейшим связующим элементом общества. Мужчины и женщины, представители образованных слоев общества, принимали участие в народных праздниках дольше, чем можно подумать, и диалог между шутливым и живительным гротеском, прославляющим тело через его жизненные функции, и более духовной, более отстраненной концепцией смеха никогда не прекращался.

Веселые сплетницы

Смех — один из способов сосуществования. Два человека, которые смеются вместе, не могут быть врагами. Заразительный смех перекидывает мостик между представителями разных полов, охваченными кратковременным коллективным безумием, усиливающим чувство принадлежности к сообществу. Обычно смеются над кем-то из соседей (в любой группе людей, как отмечал Бальзак, есть свой козел отпущения), но могут смеяться и спонтанно, если произойдет какая-то нелепость, — это будет смех, исключающий из сообщества или, наоборот, приветствующий.

У смеха есть свои праздничные ритуалы и повседневные темы, соответствующие различным случаям общения. Смеются над многочисленными традиционными остротами, застольными песнями, шуточными проповедями, фарсами, дурачатся, разыгрывают друг друга, заимствуют шутки у рыночных торговок, из книг, продаваемых бродячими торговцами, из карнавальных сборников, из ярмарочных развлечений. На основе устного народного творчества или литературных источников возникают и распространяются комические стереотипы, сохраняющиеся на протяжении веков, однако стереотипы эти в зависимости от ситуации и эпохи воспринимаются по-разному.

По всей вероятности, представителям обоих полов кажутся смешными одни и те же истории и шутки, какими бы непристойными они ни были. Пьер Нюкрог​ отмечал, говоря о средневековых фаблио, что над непристойной комедией смеются все, без различия сословий и полов: обеденная лексика может оскорбить жену кузнеца или рыбака, обидеть дочь нищего, но будет услаждать слух аристократки (не следует забывать, что непристойные истории сочиняются в основном для высших слоев общества), и в большинстве случаев женская стыдливость проявляется лишь формально; и крестьянки, и знатные дамы смеются украдкой и испытывают благотворное влияние удовольствия, вызванного смехом.

Успех фарсов и комедий, посвященных супружеским злоключениям и неурядицам повседневной жизни, можно объяснить отчасти тем, что, сатирически высмеивая женщин, представители обоих полов в равной мере получают по заслугам: и мужья-рогоносцы, и сварливые, развратные и лживые жены; и если последнее слово чаще всего остается за женщинами, то мужьям в конечном счете удается незаметно отомстить. Жизнь — это фарс, который по очереди играют то мужчины, то женщины, а искусство фаблио заключается в соблюдении баланса между ними.

Наряду с распространенной устной культурой существует и письменная, и различия между ними весьма заметны, хотя и те и другие свидетельства достаточно скудны. Женские компании, сатирически описанные в литературе, отражают мужской взгляд; авторы сознательно преувеличивают карикатурные черты этих «ассамблей». Вымысел и реальность оказываются тесно переплетены. Мужчина, не допускаемый на «женскую половину», имеет определенное представление о женской общительности и именно через свою тревожность, брезгливость и желания создает характер насмешницы, любопытной болтуньи, бесстыжей и пренебрегающей всеми правилами поведения.

Рыночная площадь, церковь, прачечная, в которую ему вход закрыт и поблизости от которой он рискует быть осыпан оскорблениями, — это места дружеских встреч, где домохозяйки поют песни и смеются, но также и «лаборатории» слухов и сплетен. Литература XIX века полна описаний хохочущих горластых баб, шумных нормандских прачек—например, в неоконченном романе Стендаля «Ламьель». Эти женщины задирают прохожих, никогда не упускают случая высмеять буржуа. А прачки из романа Золя «Западня» гогочут, видя, как две из них бьют друг друга по заду. Ситуация почти не менялась на протяжении столетий, и разделение по половому признаку, царившее при Старом порядке, делает различия еще более заметными.

Исключенные из мужских компаний, женщины устраивают посиделки дома, пока мужчины выпивают в кабаках. Их языки невозможно укротить. Сдобренные злословием и насмешками сплетни несут в себе опасность. Беззубые старухи из «Евангелий от прялок»​ не просто обмениваются рецептами приготовления снадобий из волшебных трав — они говорят о добрых старых временах, о замужестве, о любви: по их прозвищам — Коза Рогатая, Перрета

Вонючая Дыра — можно догадаться об их прежнем ремесле. Они наверняка до сих пор знают все деревенские тайны. В отличие от мужчин они почти не меняются и «консервируют» традиции.

Женщины говорят о том, что хотелось бы сохранить в тайне или забыть, а их смех, неуважительный, но в то же время и не лишенный здравого смысла, раскрывает то, что прячется за официальным фасадом. Собрания женщин за работой — за ткачеством, прядением или чесанием шерсти (в Бургундии такие посиделки назывались «escraignes» — «земляной домик») — часто оказываются вредными с точки зрения деревенского кюре, потому что там сплетничают и непристойно шутят и эти шутки слышат девушки.

Вечерние посиделки

По вечерам мужчины и женщины, как правило, проводят время в одном и том же помещении. Ноэль дю Файль​ описал вечерние посиделки жителей одной деревни в Шампани в доме знатного человека по имени Робен Шеве. Женщины пряли или чинили одежду, мужчины точили свои инструменты, а добряк Робен, «пузатый, напившийся и наевшийся до отвала, рассказывал сказки, повернувшись спиной к огню». Кто-то напевал, кто-то внимательно слушал рассказчика; одни, выпив вина, дремали, другие громко смеялись…

Этьен Табуро​ также упоминает веселые вечерние посиделки в Дижоне, когда к красоткам дочерям виноградарей, сидевшим за прялкой, приходили в гости «воздыхатели»: «Когда все собирались, звучало бесконечное множество веселых историй», всякие скатологические шутки с сексуальным подтекстом; очень популярны были истории об испорченном воздухе, стиль которых не щадил стыдливости барышень: «Что надо сделать, чтобы не чувствовать холода? Надо носить в носовом платке немного дерьма, и тогда будешь чувствовать не холод, а дерьмо».

Девушки не скрывали веселья: «Все начали смеяться, особенно девушки, одни во все горло, другие старались не открывать рот». Наградой для лучшего рассказчика были смех и поцелуи. Возрастной состав компании бывал смешанным. Старшие девушки охотно играли с младшими, находящимися на их попечении: в «Шагреневой коже» Бальзак назвал это вечное деревенское веселье «рутиной счастья»: «Ребятишки резвились, старухи, посмеиваясь, вели между собой беседу». Любопытные девушки с интересом слушали секреты старших. Однако епископ настороженно относился к подобным «молодежным бдениям» — уж очень они напоминали бордель.

В зависимости от характера одни мужчины боятся сплетен, других они забавляют. Для одних сплетни служат доказательством того, что женщины — дурные создания, другие же посвящены в их маленькие тайны и с удовольствием рассказывают о женских выходках: «Но я рад, что, если при людях они — опустив глазки и навострив ушки — будут делать вид, будто заняты шитьем или вязаньем, так уж зато вдоволь посмеются промеж собой. Ах, боже мой! Что вы мне говорите вздор — только между вами, дамы, или между вами, девицы!» — комментирует Бонавентюр Деперье, развлекая читателей и читательниц легкомысленными любовными историями.

Девицам не занимать изобретательности, чтобы ускользнуть из-под бдительных материнских глаз. Хотя фольклорист Ван Геннеп приводит многочисленные примеры женских ассоциаций, находящихся под эгидой святой Екатерины или святой Агаты в Савойе, в сельской местности следы молодежных организаций, предназначенных для девочек, обнаружить трудно. Юные кокетки смеются и бесцельно слоняются, взявшись за руки.

Например, на Юге не принятые в молодежные компании девочки собирались вместе, пели и танцевали под вязами, наблюдая за происходящим вокруг. В Бургундии по вечерам собирались компании мальчиков, девочек и молодоженов и устраивали маскарады. На городских улицах выступали труппы бродячих актеров, чьи представления, не подвергавшиеся никакой цензуре, были своеобразной «школой жизни»; реклама товаров, продававшихся в мелких лавчонках, была полна никого не смущавших веселых непристойностей: «Артишок, артишок, чтобы твоей заднице было потеплее!» Общественное мнение настроено благосклонно и одобряет эту естественную жизнерадостность, признак здоровья и доброго нрава: «Тот, кто поет, смеется и танцует, не может иметь дурных мыслей», — гласит пословица.

Как и «Евангелия от прялок», «Пересуды у постели роженицы» — не просто литературный образ, по старой шутливой традиции изобретенный мизогинным умом. Это довольно аутентичная сатира на посиделки острых на язык бездельниц, собирающихся в доме у только что родившей женщины; в этой сатире вымысел граничит с реальностью, роман — с репортажем. История, предположительно, рассказана кузеном, который спрятался за занавеской и развлекался, слушая веселые сплетни кумушек. Мать роженицы сидит у постели дочери, только что родившей седьмого ребенка, они принимают у себя в доме на улице Кенкампуа, бывшей «улице Скверных слов», соседок, женщин всех возрастов и всех социальных слоев.

Всего в гости приходит семьдесят шесть женщин, в том числе семь аристократок, тринадцать жен королевских служащих и судейских, две буржуазные дамы; еще дюжина происходит из торгового или ремесленного сословия.

Каждая гостья говорит в манере, свойственной ее среде, и старается перещеголять подруг. Они в курсе всех местных слухов — свадьбы, карьеры мужей, деньги, политика, социальная незащищенность. Одна жалуется, что от состояния ее отца не осталось даже «бечевки, чтобы перевязать кровяную колбасу»; другая смеется над прелатом, который целыми часами занимается своей бородой; какая-то беззубая старуха остроумно высказывается по поводу того, что святых расстреливают из пушек, вместо того чтобы канонизировать; все в один голос судачат о злоупотреблениях королевских служащих и дороговизне продуктов питания. Часто звучат двусмысленные непристойности, и дамы разражаются таким громким смехом, «что, слыша их, можно подумать, что это ослицы на лугу, ревущие в ожидании ослов».

Служанка, ко всеобщему удовольствию, приносит обильную закуску, и все эти необузданные веселые разговоры длятся восемь дней подряд: «Ну же! Давайте выпьем! Погода позволяет, и мужей с нами нет!» После чего подруги расходятся, и молодая мать от души смеется над причудами каждой из посетительниц в компании кузена, вышедшего из своего укрытия. Автор с некоторой завистью наслаждается этой болтовней, и его женоненавистничество направлено на представительниц всех социальных категорий: «Раскрывайте рты и смейтесь / Над тем, что я вам поведал: / Это дело житейское, / И нет ничего проще, / Чем посмеяться над ним». Эта сатира, опубликованная в 1622 году отдельными листами, имела большой успех. За первыми «Пересудами у постели роженицы» последовало продолжение, затем еще и еще. Подзаголовок полного сборника носит примирительный характер: «Настало время перестать злиться». «Пересуды…» многократно переиздавались, иногда появлялись и подделки.

Смеха ради: карнавал

Писателей всегда привлекал развязный тон, в котором женщины общались между собой, и они охотно использовали его для комического обличения традиционных порядков. Компании сплетниц олицетворяли «изнанку» общества. С тех пор как Аристофан описал женщин из народа, захвативших власть или объявивших мужьям забастовку, женские «ассамблеи» стали противопоставляться иерархичному мужскому миру, миру правителей, дворян и придворных; и поскольку женщины управляют посредством смеха и (не)допуска к собственным телам, их власть всегда пародийна. Заразительный, взрывной и зачастую чрезмерный смех говорит о том, что женский мозг слаб и, следовательно, подчиненное положение женщин законно. Более того: «хороший женский смех», способный оказать сопротивление насилию со стороны мужчин, полезен еще и тем, что запрещает какую бы то ни было виктимизацию и в конечном счете поддерживает установленный порядок. Смех, на первый взгляд кажущийся проявлением анархических настроений, лежит в основе властных отношений, отдыха и удовольствия.

В городах карнавал, во время которого городское сообщество объединяется, узаконивает мир «наизнанку». Хотя веселая толпа и высмеивает официальную власть, на самом деле она подчиняется правилам, призванным увековечить ценности сообщества: многочисленные исследования показали, что функция смеха — не бросать вызов иерархическому подчинению, а скорее, ставя все с ног на голову, подчеркивать единство общества и непрерывность установленного
порядка. В течение нескольких дней миром правит тело: веселящиеся люди объедаются до тошноты, бросают друг другу в лицо мусор, пачкают одежду экскрементами, танцуют до упаду. Различия исчезают — сеньор переодевается в холопа, мужчина облачается в женское платье, однако обратное является исключением. Веселые компании имитируют представителей власти, изображая охранников и офицеров, надев маски и дурацкие колпаки с колокольчиками.

Каково официальное место женщин во всем этом кавардаке, безумных играх, празднике живота? Не секрет, что Глупую Мать, Безумную Мать и прочих «высокопоставленных лиц» праздников, а также «городских сумасшедших», по крайней мере в древние времена, изображали переодетые молодые люди — однажды в ходе карнавала даже некий священник переоделся женщиной. Женщины принимают участие в карнавальных шествиях, без них не обходятся пиры и балы, свадебный обряд шаривари; постановления муниципальных властей, регулирующие маскарады, обычно ориентированы на представителей обоих полов, что указывает на участие в них женщин, по крайней мере в качестве зрительниц. В некоторых северных городах указывается специально отведенный для них день, например четверг перед Марди Гра​. Во время других праздников — майских или престольных — в каждом квартале выбирается своя королева, в течение дня обладающая всей властью, включая право выбирать себе кавалера.

Последствия смеха

Во многих карнавальных представлениях женщины физически отсутствуют, на подмостках фигурируют только мужчины; в то же время женщины символически вездесущи, потому что тема большинства игр с переодеванием — супружеские конфликты. Переходя из кабака в кабак, молодые люди шутят, дурачатся, высмеивают хозяек заведений, девиц, неверных жен, наставляющих мужьям рога. При помощи шутовских переодеваний высмеивается женское тело, изображаются гротескные роды маленьких чудовищ, на сцене действуют нелепые мужеподобные женщины — переодетые мужчины, — и все это очень веселит публику.

В Нюрнберге в ходу было такое развлечение: девушек, не вышедших замуж до Великого поста, подвергали обряду шаривари. Их запрягали в плуг, а иногда заливали рассолом, как сельдей, «чтобы не протухли». «Покорный муж, или Лэ об Аристотеле» — вариация на банальную тему о том, что даже мудрый философ не может устоять перед капризами женщины. Когда начинали шутить над охваченными безумием и возбуждением амазонками, созданиями лживыми, болтливыми, сварливыми, всячески пытающимися избежать выполнения супружеского долга, но становящимися ненасытными, стоит какому-нибудь деревенскому парню взглянуть на них, смех приобретает оттенок насилия. В основе этих мстительных пародий скрывались сексуальные проблемы и проблемы власти: мужчины, часто униженные, разворачивали ситуацию в свою пользу, осыпая бунтарок градом непристойных оскорблений и пытаясь тем самым подчинить их себе.

Тема женского желания на карнавале не звучала, поскольку это было бы пагубно. В то время как нескромные жесты мужчины, переодетого женщиной, всегда смешны, женщина, скрывающаяся под маской, опасна, она несет в себе фермент бунта, ее комичный вид угрожает выходом за рамки приличия и провокацией мизогинии: веселые королевы карнавала по его окончании становятся объектом жестокой критики.

Разрешенный властями карнавальный смех на несколько часов символически устанавливает равенство между членами сообщества и прославляет обновление жизни и весну. Цель молодых людей — найти себе подходящую жену; они пользуются карнавальными вольностями, чтобы обезопасить себя и дать женщинам понять, что они намерены взять на себя бразды правления домом. Потому что, несмотря на юридический, клерикальный и медицинский дискурс о мужской власти, женщины постоянно подрывают и захватывают ее. Исключенные из публичного пространства, они властвуют неформально: в их ведении еда и порядок в доме, к тому же они обладают таинственными знаниями, которых нет у мужчин, в связи с чем для принятия многих решений мужья вынуждены покоряться женам.