Иван Толстой: «Сына отдать на войну? Да, пожалуйста!»

Иван Толстой — филолог, историк литературы, эссеист, журналист «Радио Свобода». Родился и вырос в Ленинграде, куда его отца привез из эмиграции его дед — писатель Алексей Толстой.

Автор книг «Курсив эпохи» о русской эмиграции и «Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между ЦРУ и КГБ». Работа над последней заняла почти двадцать лет, пока Иван Толстой изучал историю издания на западе романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Иван Толстой, мне 68 лет. Я родился в Ленинграде в семье, которая не только не помышляла ни о каком зарубежье, ни о какой, упаси боже, эмиграции, но наоборот принадлежала к людям, родившимся в связи с возвращением патер фамилиас, отца семьи, из эмиграции назад в Россию. Я имею в виду Алексея Толстого, моего деда, который в двадцать третьем году принял волевое решение возвращаться на родину и привезти моего пятилетнего отца.

Говорят по семейной легенде, что Алексея Толстого возмутило, что мой папа в детстве не знал слова «сугроб», он произносил его «суггоб». И когда он увидел мигающие огни семафора в берлинском метро или на станции берлинской железной дороги, то он спросил: «Если поезд проедет на красный, будет катастроф?» И тогда дед не выдержал и сказал бабушке, моей бабушке, сказал: «Ты хочешь, чтобы Никита вырос иностранцем? Я этого не допущу». И вот они приняли решение — такой красивый романтический ответ, почему они вернулись из эмиграции.

А я наоборот, я всю жизнь хотел уехать за границу. Мне хотелось, как это ни странно звучит, быть эмигрантом. Меня привлекал взгляд на жизнь в России, на мою родину, на все обстоятельства моего взросления. Мне хотелось взглянуть издали, со стороны. Так как-то получалось объёмней и интересней. Так можно было увидеть какие-то детали слева, справа, сверху, снизу и так далее. И я своё желание осуществил, когда мне было 30 лет, когда советская тогдашняя ещё власть — Михаил Горбачёв — решил разрешить свободный выезд из страны.

И были сняты выездные визы. Визы в странах, куда ты ехал, остались, конечно. И нужно было идти в консульство. Я пошёл во французское консульство. А вот выездные визы были сняты. Я уехал в Париж. И по существу с восемьдесят восьмого года я считаю себя живущим в Европе. Хотя я много раз возвращался. У меня остались в России и друзья, и члены моей семьи, и масса моих интересов, и книги, и всё, что угодно. Я дорабатывал тогда в Ленинграде тогдашнем, но ещё до образования Петербурга я уехал. И вот Париж, потом Прага, где я живу уже полных 30 лет и работаю на радио «Свобода».

Как вы восприняли войну в феврале двадцать второго года? И изменились ли ваши отношения и чувства с тех пор?

— Честно говоря, несмотря на то, что у меня взгляд на Россию как у историка, занимающегося прошлым российским и настоящим немножко, у меня взгляд был всегда пессимистический. Так вот, несмотря на этот пессимистический взгляд, я не верил, что возможно полноценное вторжение. Мне казалось, что это блеф со стороны российского президента. И вот 24 февраля это случилось. Это был шок, это было нечто неожиданное. Я в тот же день отказался от участия в одной онлайн-конференции по совершенно невинной теме о детских книгах, выпущенных в XX веке с иллюстрациями советских и российских художников. Я поставил полностью на этом крест и с тех пор не участвую в конференциях. И морально для меня это невозможно.

Отношение к войне нисколько не изменилось. Оно находится на том же уровне. Это некое такое, не знаю, моральное плато, с которым я вступил вот в эту новейшую эру и на котором, на этом плато я пребываю до сих пор. А что тут может меняться? Только накапливается ужас, возмущение, отчаяние, особенно для меня — внука блокадницы. Вот моя бабушка, которая вернулась из эмиграции, и та, которая присутствовала при этом «суггобе» и при «катастроф», вот она вернулась в Советский Союз, и она осталась в Ленинграде во время блокады.

Хотя, как член Союза писателей она могла эвакуироваться, ей несколько раз предлагалось место в самолёте. И, надо сказать, было довольно страшно, опасно оставаться в Ленинграде блокадном, потому что все ждали прихода немцев. И это: «Что же вы, Наталья Васильевна, дожидаетесь Гитлера?» — такие были разговоры. Но она осталась. Она отказалась покидать свой город и в дневнике и в стихах описала весь ужас и всю трагедию блокадных лет. Она два полных первых самых страшных блокадных года она прожила в Ленинграде. Одна в квартире с неработающим водопроводом и канализацией, и с отсутствующим отоплением — она спала в шубе, в варежках, в валенках, накрутив шарф на нос и так далее.

И вот для меня, читавшего её стихи и восхищавшегося её мужеством, тем, что, оказывается, есть нечто важнее, чем спасение собственной шкуры, — это остаться словами Ахматовой: «Там, где мой народ, к несчастью, был». Между прочим, Ахматова-то как раз уехала, улетела самолётом писательским из Ленинграда, а Наталья Васильевна Крандиевская осталась. Эти вещи по-разному стоят на весах истории. Я ничего плохого не хочу сказать об Ахматовой, но тем не менее это поступок, на мой взгляд. Так вот, для внука блокадницы то, что происходит сейчас в Украине, в Киеве, Харькове, в Одессе и других городах, — это полный и полный ужас, который, мне кажется, ленинградцы чувствуют ещё сильнее, чем другие люди, у которых родственники не пережили блокадного состояния.

Как вы относитесь к историческим параллелям, когда сравнивают вторжение России в Украину с вторжением Гитлера в Европу? Возможны параллели?

— Нет, я считаю, что совершенно возможны и до какой-то степени параллели работают. Они совершенно естественны. Вот почему большинство людей проводят эти параллели. Это находится в душе и в мыслях человека. Сравнивать эпохи. Ведь когда-то сравнивали русскую революцию с французской революцией или с кромвелевским правлением. Это совершенно естественно. Детали могут не совпадать, но суть страдания невинного человека, невероятная жестокость оккупанта и агрессора — эти вещи на весах весят абсолютно. Здесь нельзя сказать: «А нет, нет, тебе только руку оторвало, а вот у того человека две ноги оторвало». Эти вещи несравнимы. Господь с вами. И то, и другое — это трагедия. Это кошмар, это бесчеловечность, это каннибализм — эти вещи весят одинаково на Божьих весах.

Конечно, мы сравниваем. Но всякому человеку, который в эту минуту находится под бомбами, ему кажется, что ничего страшнее бомб на его голову падающих нет. И это тоже совершенно естественно, и такой человек прав. Но мы берём большой исторический отрезок и понимаем, что одна жестокость равна другой жестокости. Вот почему послевоенный суд абсолютно необходим. Он необходим не для восстановления справедливости перед памятью погибших. Он необходим для живых и для будущих поколений. Это суд нравственный. Хоть он и уголовный, хоть он и политический, но прежде всего это суд нравственный. Поэтому трагедия одна равна трагедии другой. У Шаламова есть такое стихотворение «Говорят, мы мелко пашем», там есть строки: «Мы ведь пашем на погосте, разрыхляем верхний слой. Мы задеть боимся кости, чуть прикрытые землёй».

То, что сейчас происходит — это последствия непроработанного прошлого?

— Я не думаю, что причина такая непосредственная, что есть вот такая жёсткая причинно-следственная связь. Мне кажется, что отсутствие покаяния — это только один из моментов, один из элементов того кризиса, который происходит с русским народом, с российским народом, если хотите. Но мы определяем народ по языку, на котором он говорит, в данном случае с русским народом, с титульной нацией. Мне кажется, дело не в отсутствии покаяния, а дело в том, что покаяние, как выяснилось, как показала история русскому человеку, хорошо российскому, несвойственно. Вот в чём полный ужас.

Человек, особенно сегодня, в сегодняшнюю абсолютно информационно открытую эпоху знает всё или может знать всё. Ему доступно всё. В конце концов, VPN включено совсем недавно, а 30 лет с перестройки шло под знаменем полной информационной, полноводной, полноземной, полнонебесной открытости. Нет такого живого человека на территории Российской Федерации, бывшей Российской империи, который не знал бы, что происходило в XX веке, что происходило в XIX и в Петровскую эпоху и так далее. Вся русская история вот этим шаламовским плугом взрыхлена или, хотите, герценовским. Это он говорил, что Россия вспахана и только ещё укладывается. Это он про реформы Александра II говорил. Все всё знают, если говорить коротко.

Только выводов не хотят делать. Не хотят делать выводов, потому что одно из важнейших свойств русского человека — бессовестность, самоизвинение, самопрощение, self-pity, как говорят англичане. Вот это лень, беспечность, наплевательство, нежелание вставать что-то и делать, авось, махание рукой — это не про меня, пронесёт. Да чего там, тебе больше других надо, моя хата с краю. Вот это всё составляет мозаику русской души. Я не хочу сказать, что в русской душе нет ничего другого. Есть место и подвигу, и военному, и смелости, и спортивным достижениям, и интеллектуальным высотам, и творчеству, и культуре, и памяти, и любви к детям, и к животным. Всё есть в русском человеке.

Но такой концентрации наплевательства, безразличия к другим людям, да и к себе самому, к своей судьбе и к своим детям — вот такой концентрации наплевательства я у других, честно говоря, народов не встречал. Хотя я не этнограф и не психолог, я небольшой специалист по каким-нибудь гренландцам, сейчас это модно быть по ним специалистом. Я не знаю, какие другие, но я знаю, какие русские. И вот, к сожалению, это есть главная причина того, что так Россия отнеслась к украинской трагедии. Не потому, что чего-то не знали и не потому, что не покаялись. Если бы и покаялись, я уверен, то покаялись бы за что-то прошлое. А истинное покаяние — это покаяние навсегда. Это покаяние на всю свою жизнь наперёд. Вот этого от русского человека ждать не приходится. И это самое грустное, что я знаю о своём народе.

В России литература и слово имели огромное значение. Почему не сработало? Культура вообще может что-то?

— Культура может невероятно много, но она работает только в той душе, в которой есть приёмник для этих лучей. Вот мы почему-то считаем, и это какой-то, так сказать, в нас большевизм говорит, что все люди одинаковые. Вот сказал Пушкин свои торжественные слова. Выступил Тютчев со своей мудростью. Написал Лев Толстой свои философские размышления на 90 томов, теперь даже 100-томный Лев Толстой выпускается. Гений Достоевский — и что? И кто его воспринял? А их всегда, культуру всегда воспринимает очень ограниченное число людей, людей, которые одарены как читатели. Ведь дар нужен не только писателю, не только художнику и композитору. Дар нужен слушателю, зрителю и читателю. Это тоже божий дар.

Так вот, восприятие, сорождение эмпатии, чувства глубокие, воспитание чувств, как сказал Гюстав Флобер, — вот это дано слишком малому числу людей. Поэтому культура вообще ни в чём не может быть виновата. Она работает по максимуму, если это настоящая культура. Скажите, кто из гениев и классиков работал не по максимуму? Вот мы читаем, и я не знаю, в XIX веке падали в обморок от сочинений Тургенева или Гончарова. Да, слезами обливались. «Вчера читала я, Тургенев меня опять заворожил». Да, замечательные строчки — заворожил. А завораживает ли другого человека Тургенев? Нет, другой остаётся холоден, потому что опять-таки безразличие слишком свойственно русской национальной душе, русскому национальному характеру в данном случае.

Может быть, это безразличие и позволяет России не развалиться. Правительство нагружает как ослика поклажей. Но ослик, иди. И топ-топ-топ. Ослик идёт. А давай ещё по мешку на каждую сторону. Топ-топ-топ — идёт. А давай телегу прицепим полную цемента и всяких мешков. Топ-топ — идёт. А ну пошёл! А если хлестануть? И побежал и вперёд. Даже морковку можно не показывать. Всё выдерживает русский человек. Национальная черта. Может быть, это спасает Россию. Может быть, те чудовищные испытания, которые на долю каждого россиянина сваливаются, может быть, они спасают.

Есть замечательный старый анекдот в современном смысле слова анекдот. Не в пушкинском, так сказать, не какая-то притча из античных времён, а самый настоящий анекдот времён отмены крепостного права. Вот только-только отменили крепостное право, и два помещика едут просёлочной дорогой и видят, что у обочины два мужика что-то копают лопатами. Остановился барин и сосед ему говорит: «Ну, а что ты хочешь спросить его?» — «Мужики, вы чего здесь делаете?» — «Могилы себе копаем». — «Мужики, зачем? Христиане освобождены. Вы разве не знаете о реформах? Вы совершенно свободны. Слушайте, я вам скажу, какие могилы. Идите ко мне в моё поместье. Вы будете работать 2 дня на меня, а 5 дней на себя. Можете и не пять, а всего три, и у вас будет два выходных, суббота и воскресенье. Будете пахать, будете получать зерно, будете овощи и у меня брать, и на своих огородах выращивать, домой приходить, приносить мешки с едой. Жена будет вас радостно встречать, из печи горшок доставать, поставит, крышку снимет. Вы возьмёте ломоть хлеба и в щи макать». Посмотрели два мужика друг на друга: «Да ну ещё макать». И продолжают копать себе могилу.

1865 года анекдот. Не похоже? Похоже. Именно так и реагирует народ. Ну что, СВО? СВО нельзя называть её простым словом война. Хотя всем понятно, что война. Ну, значит так. Сына отдать — так сын пусть пойдёт. Родину надо защищать. От кого? Эта родина нападает, её не надо защищать. А тут ещё и 7 миллиончиков может прилететь. Или машина Лада белого цвета. Наконец-то покатаемся. А ты звонит невеста: «Ты там насилуй девок, только смотри, не заразись дурной болезнью». И так. Всё мы слышали, всё мы видели. И если даже часть из этого фейк, часть придумана, то тем не менее мы же видим отношения и настроения в обществе. Вот, к сожалению, это так.

А культура, вы скажете, где? А культура просвистела над головой мимо. Она угнездилась в том человеке, который способен на некое сердечное «ах», кто вообще способен переживать, сочувствовать другим людям, не себе любимому, не для себя искать выгоды, а естественным образом реагировать на несправедливость, хотя бы зубовным скрежетом, хотя бы тем, что родители будут прятать своих детей или там через Верхний Ларс отсылать их из страны и так далее, и так далее. Культура вообще ни при чём. Культура никому ничем не обязана. Культура существует для того, кто может её воспринять. Таких людей мало. В разных обществах это разная пропорция из воспринимающих и невоспринимающих. В России такая, какая есть. Вот те самые пресловутые 15%, которые протестуют против чего-то, — это люди, которые воспринимают сказанное другими, воспринимают нравственные посылы, а остальные нет.

Ну, есть ещё люди, которые занимаются самообразованием, у них нету совести, но они люди даже как бы культурные про них говорят. И образование у них высшее, и белые воротнички, и они закончили хороший институт, и книжки они учёные читают, а только суки и сволочи. И это видно — человек никому не сочувствующий. Вот, к сожалению, российское общество оно такое. Нет, нет, не надо бросать камни в культуру. Не в культуре дело, в состоянии души, в прогнивших душах, как говорил Евгений Шварц.

Тем не менее, есть мнение, что русская культура от Пушкина до Бродского пронизана имперством и, соответственно, виновата в нынешнем. Пушкин виноват?

— Нет, ни Пушкин, ни Бродский, несмотря на отвратительное своё шовинистическое стихотворение, они не виноваты, потому что нельзя сегодняшнее левачество опрокидывать на нравы и поведение людей прошлого. Это абсолютно исторически безграмотно. Это не работает нисколько. Да, Пушкин был помещик, у него были крепостные. Был ли он рабовладельцем? Ну, с формальной точки зрения, да. Но тогда всякий помещик, всякий барин, всякий дворянин, абсолютно, абсолютно всякий дворянин, а дворян было как грязи. «В базарный день пучок-пятачок», как моя нянечка говорила.

Так вот, у каждого дворянина было какое-то количество крепостных, и это нисколько не бросает тёмную какую-то чёрную тень на такого человека. Уже хотя бы потому, что многие крепостные видели в своих помещиках своих защитников. И Пушкин никогда не издевался над своими крепостными. И у него и возлюбленные были среди крепостных, и он заботился об очень многих, и он «ярём барщины старинной оброком лёгким заменил». А Николай Тургенев, декабрист, он освободил своих крестьян и так далее. И очень многие так поступили и писали книги, выражающие жалость к этим самым крепостным, к своим рабам. Иван Сергеевич Тургенев и многие другие.

Нет. Имперскость она заложена в том, что Россия была империей. И поэтому сознание у людей было таким: мы образованные люди. Мы несём образование другим народам. На самом деле это восходит не только к империям, это восходит вообще к новейшей из религий — к христианству. Христианские миссионеры, посланники, гонцы ехали и плыли на своих утлых судёнышках в другие страны, в другие широты и долготы, вокруг земного шара, неся слово Христово. Что это было? Это был империализм, но только религиозный империализм. А вслед за этими священниками, за католическим духовенством и за протестантским шли уже и дельцы, и купцы, и другие империи. Это всё было как бы в одном пакете шло. Мир был империалистичен.

А если взять те страны, в которых человек жалуется на то, что какое у нас было ужасное прошлое, колониальное, как нас угнетали, вот Британская империя. А если поработать микровинтом, как говорят биологи применительно к микроскопу, микровинтом, то окажется, что часть этой колонии, которую угнетала Британия, была, в свою очередь, империей и колонией по отношению к какой-то малой народности и угнетала её. То есть это та самая пищевая цепочка, которая существует в мире от рождения вселенной. «Жук ел траву, жука клевала птица, хорёк пил мозг из птичьей головы» — замечательные строчки Николая Заболоцкого, натурфилософа, иронического поэта, который показывает, что в природе всё зависит одно от другого. Это пищевая цепочка. И говорить: «Вот ты империалист, а ты нет» — абсолютно неправильно. Приглядимся — и ты тоже империалист. И этот империалист, только по отношению к всё более и более малым этническим величинам.

Так что сказать, что русская культура была имперской от того, что царь шёл на Кавказ… Русская культура была имперской? Да. Были певцы завоевания, но они действительно считали кавказские народы или азиатские народы ниже себя по развитию, по положению материальному, по инфраструктурам и так далее. Генерал Кауфман или там, я не знаю, Хабаров, Ерофей Павлович. Таковы были взгляды. Их никто не учил унижать, хотя часто они были жесточайшими людьми. Завоеватели Сибири, эти русские герои, которые прописаны в учебниках, — чудовища были. И тем не менее они не воспринимали себя как какие-то особо жестокие угнетатели. Они играли ту роль, которая была написана им на роду. И они не видели никакого другого пути. Просто не понимали, что можно жить иначе. В этом историческая трагедия. Но в этом каждый раз правда отдельного исторического куска.

И если мы сегодняшними антиколониальными взглядами смотрим на то прошлое, получается, извините, так всех напалмом надо пожечь. А где же «души прекрасные порывы»? Или современный человек интерпретатор считает, что души — прекрасные порывы. Да, это известная шутка, но иногда посмотришь некоторых блогеров и блогерш из известных городов прекрасных и хочется сказать: «Вы что, вы пародия на саму идею колонии и на саму идею империи?» Нельзя к прошлому относиться с сегодняшними мерками. Тогда ты просто как бы глупо выглядишь.

Как думаете, историки будут оценивать этот период времени? На них же смотрят ретроспективно. Эренбург написал «Оттепель», и так закрепилась за тем временем. Была брежневская эпоха застоя. А как нынешнее время назовут?

— Слава богу, что у историка будет два глаза, и поэтому у него будет двойная оптика. Он будет видеть вещи в объёме. Существует не только Россия с её внутренней жизнью, с её Z-кошмаром, с её моральным, нравственным падением. Существует изгнание, существует эмиграция, существуют люди, которые сделали свой выбор и отказались подчиняться российским порядкам. С этими шулерами почти миллион человек поначалу, сейчас говорят, осталось полмиллиона, немножко больше. С этими шулерами люди не садятся играть. Они отказываются не только потому, что они не хотят попасть на войну и убивать украинцев и самим погибать. Они не хотят жить в той атмосфере. Они не хотят видеть лозунги и надписи. Они не хотят, чтобы их дети слушали этот кошмар, эту вонь моральную, литературную и идеологическую, вонь, которая преподносится им в школе во время уроков учителями, которые должны быть образцом для них.

Вот один человек согласен это терпеть, он проглатывает. У него порог восприятия совершенно другой, очень высокий, а у других низкий. И люди сразу отказываются участвовать в этой ужасной игре и бегут всеми правдами и неправдами. И вот на сегодняшнее время, я надеюсь, историк будет смотреть двумя глазами. Была такая Россия, но была и другая Россия. Многие смеются: «Ах, может быть, вам выдать паспорт хорошего русского?» Да ничего смешного в этом нет. Не надо никому паспорта хорошего русского. Нужно просто выдать некое свидетельство о том, что человек находится в Европе на правах обычного человека, как все, и имеет права и обязанности, конечно. А дальше, согласно твоему таланту, — дальше уже сами. Знаменатель должен быть общий, а числители все разные.

И я надеюсь, что историк поймёт, что нельзя говорить о сегодняшней эпохе как о Z-похе. Была не только Z-поха, была и эпоха свободных людей. Сегодняшняя эмиграция или релокация — абсолютно безразлично, какое слово применить — как раз и доказывают, что Россия осталась страной нормальной. Допустим, что большинство людей в России принимают сегодняшнюю внутреннюю и внешнюю политику. И тем не менее громадно число тех, кто этого не делает. И я снимаю перед ними шляпу.

Мы видим, что происходит какой-то непонятный пока сдвиг во всём мире. Ерофеев называет это наступающей эпохой варварства. Россия этот сдвиг спровоцировала?

— Вы знаете, мне почему-то так не кажется. Это, конечно, внутреннее ощущение моё. Мне не кажется, что Россия это спровоцировала. Посмотрите, Россия в течение столетий всё время провоцировала весь остальной мир на безобразия: и реформы Петра, и жестокости времени Павла I, и Николай I, которого сейчас принято вообще чуть ли не обожествлять, который медузил Русь. Страшное, кошмарное семилетие с 1848 по 1855 год. И затем кровавый Николай II с расстрелом рабочих. И Ленин — чудовище, и Сталин — клейма негде ставить, и затем Хрущёв — не совсем всё-таки адекватный человек, прежде всего спасавший свою собственную шкуру от суда истории. И затем Брежнев, заболотивший Советский Союз. Ну и теперь Путин. И что? И вот только Путин расшатал?

Везде — и в Камбодже, и в Китае, и в Германии, и в Италии — были свои авторитарные личности, свои геноциды, свои тоталитарные режимы. Никто никого не копирует. Дело в том, что зло живёт в мире наравне с добром. Иногда добра больше, и оно побеждает. Иногда зло побеждает, и этот маятник всё время колышется из одного края в другой.

А зачем Путину была нужна эта война?

— Это комплексы человека, которого обидели и оскорбили. Это месть историческая, индивидуальная, психологическая. Когда человек поздравляет Януковича с избранием на пост президента, а потом оказывается, что это не так, он не проходит, — то этот щелчок по носу и такой ха-ха за спиной Путина. Владимир Владимирович не прощает. Это ленинградская подворотня. Это комплекса шпаны.

Мне кажется, что это невероятная обида. Путин постепенно развил в себе вот этот комплекс обиды. Он не был таким поначалу. Он был другим. Да, он начал с того, что «надо мочить в сортире» и почти неприлично выражался в прямом эфире. Но это всё-таки другое. У Путина больше было угроз, чем вот таких вот широких действий. Да, конечно, он очень быстро разогнал НТВ и посадил Ходорковского. Но это всё-таки точечно. А вот после Мюнхенской речи он раздухорился.

Вы почти сразу начали делать подкаст «Гуманитарный коридор». Это истории украинских беженцев. Что было труднее всего, когда вы разговаривали с людьми, бежавшими от войны?

— Труднее всего было найти интонацию для разговора. Для меня всегда самым страшным было посмотреть в глаза такому человеку, человеку в горе. Нет ничего для меня страшнее. Я не знаю, как себя вести. Я не знаю, какие нужны слова или молчание. Нужно ли взять такого человека за локоть? Нужно ли приобнять? Меня никто этому не учил. Этому вроде бы учит жизнь, жизненный опыт. У кого-то есть этот дар сочувствия. Меня Бог, наверное, обделил такими талантами. Я испытывал бесконечное уважение к этим страдающим людям. Вот это, наверное, было первое, самое главное.

А когда пошли наши собеседники с детьми… Например, девочка трёхлетняя сидела в режиссёрской, пока в студии была мама. Я с самого начала запасся толстой пачкой цветных карандашей и стопкой бумаги. И вот она пришла и не знает, куда деться. Я дал ей карандаши, и она упоённо рисовала. Она рисовала домик, солнышко — никаких бомб, никаких снарядов, никаких злых дядек. Она сохранила своё очаровательное детство. Я храню её рисунки. Это рисунки девочки, убежавшей от войны. Нет горя на свете, потому что мама любит, потому что она выросла в семье, где всегда было добро. И это вызывает умиление одного рода.

Были другие случаи, с уже почти подростками. Приходили рассудительные мальчики, которые довольно спокойно говорили о злых и жестоких дядьках, которых они видели своими глазами. О дядьках с автоматами, которые сапогом открывали двери. Нужно было принять эту реальность, которая вдруг наступила. Вот сейчас такой день и сейчас такая реальность. Харьков бомбят. В Киеве слышны взрывы.

«Буквально в первый день, когда русская армия зашла на нашу улицу, они стали лазить по домам. Мы решили, что нужно обороняться, свой дом, не пустить их ни в коем случае. Но мы не подумали о том, что у них оружие, что экипировка у них совсем другая, чем у нас, а у нас только ножи и всё. На второй день они всё-таки к нам влезли. В тот момент я не испытывала страха. Я просто посмотрела ему в глаза, этому человеку, увидела у него на шлеме вот эту георгиевскую ленточку, убедилась, что это не переодетый нацисто-фашист, не какой-то там бандеровец, как нас называют. Посмотрела ему в глаза и сказала: «У нас трое детей». Вот так. И пауза. Он такой: «Хорошо, оставайтесь»».

В историях беженцев что сильнее всего вас удивило или запомнилось?

— Мы сворачивали запись. Я доставал платки, Иван наливал воду. Игорь Померанцев, человек опытный, всегда носил в рюкзаке пакетик с бумажными салфетками, потому что понимал — плакать будут. Как много оказалось на свете волонтёров, согласных ехать и в Украину, и в Румынию, и в Чехию, и особенно в Польшу. Ехали из других стран, из Соединённых Штатов — люди, которые за свои деньги, бросив свою работу, ехали на приграничные станции помогать.

Встретить, поднести поклажу, посидеть с ребёнком, посторожить пёсика, помочь купить еду, объяснить, куда идти, какие должны быть документы. Эти люди испытывали деятельную доброту. Вот мы с Игорем сидели, и еле сдерживались, хотя у Померанцева всё время с собой платочек был бумажный. Он приносил его для собеседников наших, думая, что они могут расплакаться. На самом деле ему самому тайком нужен был платочек.

Эти люди, отдающие всё для помощи беженцам, — кто они? Я очень быстро понял. Это и есть интеллигенция. В России считают, что интеллигенция — это чисто российское явление. Ничего подобного. Кто такая интеллигенция? Это люди, которые занимаются чем-то помимо профессии и помимо дохода. Которые не за деньги и не по требованию работодателя включаются во что-то — делают от души. Интеллигент — это общественник. Именно таково старинное российское определение слова. Это не просто образованный учёный человек с хорошим маникюром, который знает Шекспира. Интеллигент — это тот, кто встаёт, идёт и помогает.

Если говорить об эмиграции, в чём отличие этой волны от предыдущих?

— Как говорил Лев Толстой, все счастливые семьи похожи друг на друга, все несчастливые — несчастливы по-разному. Эмиграции отличаются. Первая волна была самая роскошная. Это были люди Петербурга и Москвы, люди театра, литературы, адвокаты, бизнесмены. Высшее культурное общество, царская семья. Это был как бы поезд СВ: мягкий вагон, чудесное купе с умывальником и шикарным рестораном.

Вторая волна — подгитлеровская. Там гребли людей просто с улиц, прежде всего из украинских и российских городов. Среди второй волны украинцев больше, чем русских. Если сравнивать средства передвижения, то вторая волна — это трамвай. Какие люди попались тебе попутчики, такие попались. Там гораздо ниже образованность, меньше известных фамилий. Там не было Бунина, Рахманинова или Шаляпина. И это были люди уже советской закалки.

Третья волна — самая интеллектуальная до сегодняшнего дня. Её называют еврейской, потому что уехать можно было только по вызову из Израиля от «тёти Сары». Даже если ты был чистый русский, КГБ мог положить перед тобой такой вызов: либо в Израиль, либо «на восток». Масса людей с высшим образованием, учёные, физики. Они паковали книги и ехали в Австрию.

Четвёртая волна — та, что в результате перестройки. Её зря называют «колбасной». Люди ехали за достойной жизнью. Вспомним девяносто первый год, когда в магазинах не было ничего. Я помню, как перед отъездом мне знакомый грузчик предложил 10 килограммов ледяного масла. Я запихнул его в рюкзак и думал, что получу воспаление лёгких. Люди ехали спасать свою единственную жизнь, профессию. Фундаментальная наука тогда грохнулась, академические институты закрывались.

Сегодняшняя волна, наверное, самая интеллектуально яркая. Мы ещё не видим всех выдающихся литературных талантов, потому что романы пишутся долго — их нужно выстрадать. Пока больше публицистики и документалистики. Проза требует мысли, как говорил Пушкин. Но отличные книги придут и из России, от тех самых, которые якобы молчат. Люди пишут, рисуют, страдают. И плод этих страданий появится, и мы ещё ахнем. Те, кто говорит, что Россия безнадёжна и там выжженная земля, — ошибаются. Не может в стране со 140 миллионами всё выгореть. Российский народ талантлив, хоть и беспечен, хоть и безнравственен.

А что не так с Россией?

— В любом обществе есть верхушка, гении, и есть дно общества. Не потому, что подлец, а социологическое дно. Сумасшедшие, безнравственные, неудачники, бремя на теле человечества. И гениев, и подонков в любом этносе примерно одно и то же число. А самое главное — это середина общества. Вот качество этой середины везде разное.

В Швейцарии, Германии или Англии это очень плотный слой людей с ответственностью перед своей жизнью, с саморефлексией. В России это очень разреженный слой. Это те самые беспечные, безразличные. Они не подонки, но и не гении. Беда России в том, что её серединка — вот такая. Из неё бьются верёвки, её отправляют на так называемое СВО.

Стыдоба называть войну словами СВО. Ханжество и лицемерие — вот главный грех современного российского общества.

Среди ваших родных, близких и друзей есть те, с которыми после начала войны трудно общаться или вовсе перестали?

— В 2025 году исполнилось 50 лет со дня окончания школы. Я заметил одно: никто из старых знакомых, зная, где я работаю, не задал мне ни одного вопроса о позиции. Мы общались в лицемерном плане. И я лицемерил. Я должен был воззвать к совести, но я этого не сделал. Я смотрел на них, постаревших, и мы жалели друг друга. Мы молчали, чтобы «товарищ майор» не порадовался обмену мнениями.

Наверное, при личной встрече без лишних ушей мы бы заговорили. Но каждый замолкал, дойдя до предела. Я почувствовал, как это переживается в обществе. Кто-то называет это деликатностью, а кто-то — аморальностью или безразличием. Я сознаюсь, что также лицемерил, находясь на безопасном расстоянии.

Какой ваш самый большой страх в контексте этой войны?

— Что Россия кончится раньше, чем у неё будет исторический шанс осознать содеянное. Смыть кровь со своих топоров, помолчать и поговорить по душам. Я верю, что когда тиран будет свергнут, наступят перемены. Система Путина заточена под Путина. У других нет жажды бомбить Украину. Вы видели заседание Совбеза? Они дрожали как цуцики.

Никто не выиграл от этой войны, кроме эго Путина. Силовики, банкиры — их жёны пилят: «Когда в Милан за сумочками? Когда на виллу в Марбелью?» Они ненавидят этот режим, просто боятся. Система рухнет немедленно после него. Это не значит, что сразу встанет солнце и все станут добрыми. Нет, человек не изменится. Будут воровать, будут олигархи, будет много проблем с теми, кто вернётся с фронта. Но люди переориентируются. Все хотят в Европу. Российский бизнес жаждет возвращения западных капиталов.

Даже сейчас многие страны подленько торгуют с Россией: нефть туда, электроника сюда. Все об этом знают. А зубную щётку простому человеку провезти нельзя — вот ещё одно лицемерие.

Я очень надеюсь, что когда наступит момент смены власти, система сдержек и противовесов сработает и удержит страну от полной гибели. Начнётся какое-то исправление. Режим в России персоналистический. Роль личности в истории колоссальна, что бы ни писал Лев Николаевич Толстой.