Маша Новикова: «Страшно, как быстро люди стали Z-никами»

Маша Новикова, режиссер, оператор и сценарист документального кино. Уехала из России тридцать лет назад. Живет в Амстердаме.

Однако темы ее кино – российские. Снимала фильмы про войну в Чечне, про Анну Политковскую, про Гарри Каспарова. Последние ее фильмы из России – про адвокатов, защищающих людей, против которых возбуждают дела по политическим статьям.

Расскажите о себе.

— Я родилась в Москве, прожила там 30 лет и потом уехала в Нидерланды. Это получилось незапланировано. Я просто вышла замуж за голландца, вот, и уехала с двумя дочками туда. И там у меня родилась ещё одна дочь. И я очень много работала в разных областях. Я, вообще-то, у меня профессия педагог русского языка и литературы. Давала уроки русского языка, переводила — в Домике Петра в Зандаме работала.

И потом так потихоньку всякие курсы, кинокурсы там как бы занималась, приближалась к кино. Сначала брала интервью для голландских режиссёров, если в Россию ездили. Очень много тогда снимали в России. И так постепенно потом научилась там сама снимать, сама монтировать тоже. И так постепенно стала снимать кино. И в 2000 году я в первый раз попала в Чечню. И потом уже несколько фильмов сняла в Чечне.

Вот. И потом так как-то получилось, само собой, что всё время снимала какие-то конфликты, конфликтные зоны, то есть везде, где были вот гражданские войны или война в Чечне, на территории бывшего Советского Союза. Потом революции или там протесты — началось всё как бы с движения «Другая Россия». Сначала это был комитет 2008 года Гарри Каспарова, потом «Другая Россия». Вот с ними снимали долго. Ну так потом про Анну Политковскую снимала кино, про Александра Литвиненко. То есть, в общем-то, в основном достаточно грустные темы были. Ну и очень много в бывших республиках Советского Союза снимала.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Ужасно плохо повлияла, конечно, на меня эта война, потому что ну это вообще было совершенно невероятно, что эта война произойдёт. Хотя мы все чувствовали, что к этому идёт. И когда мы снимали вот этот фильм про адвокатов, мы снимали в двадцатом, двадцать первом году — в двадцать первом году были всякие ужасные процессы уже, и потом «Мемориал» закрывали. Это мы тоже снимали для серий, которые на «Настоящем времени» были показаны.

И было понятно, что ничем хорошим это всё не кончится. Ну и вообще сам как бы Путин уже там 20 лет у власти. Поэтому, когда эта война началась, я была в Петербурге, мы как раз монтировали какую-то одну из серий про адвокатов. И рано-рано утром вот я обычно рано просыпаюсь и включаю новости. Мы уже несколько дней подряд слушали, что произойдёт, потому что опыт чеченской войны: когда говорят, что мы не войдём войсками, то тогда значит, что войдут.

Вот и ну ужасно было, потому что надо было работать, а невозможно было о чём-то другом говорить и думать. Хотелось постоянно читать, читать, но была какая-то надежда, что это там какой-то — что хотят напугать они, что они скоро выйдут оттуда, что это всё ненадолго. Сначала думали: «Ну, сейчас это закончится». Потом думали: «Ну, месяц-два». Ну, конечно, если бы тогда кто-то сказал, что это вот будет 4 года длиться, я бы не знаю, что произошло. Это, наверное, невероятно, что это уже 4 года всё длится.

Вы автор фильма «Россия против адвокатов». Расскажите, почему для вас было важно снять людей, которые пытаются бороться за справедливость?

— Вы знаете, я снимала там в Чечне, в Карабахе, и как-то у меня было какое-то разочарование после того, как уехал Гарри Каспаров, которого мы снимали тоже года три, наверное. И потом вот начался четырнадцатый год, когда уже Крым забрали и когда ты видишь это, что люди радуются в России, что Крым аннексировали. Потом вот был убит Борис Немцов. Протесты были какие-то, ну, очень всё-таки незначительные, неудачные были протесты.

То есть результата было мало, конечно, те, кто протестовали, и мы сами сюда приезжали, когда в Москву или в Питер, ходили на эти протесты, и было такое разочарование — как бы вот вообще разочарование в России, в своём народе. И когда я встретила на каком-то семинаре в Варшаве, по-моему, Сашу Попкова — первый был, кого я встретила — вот его глаза и его слова, они как-то вдруг мне показалось, что я хочу этих людей узнать поближе. И так через него как-то постепенно познакомились с делом вот Михаила Беньяша.

А когда стали снимать Беньяша, там уже был Александр Пиховкин, там другие адвокаты. И так постепенно от дела к делу — как бы мы много снимали, конечно, в этом фильме часть только. А Карину Москаленко я знала со времён, когда мы снимали фильм про Гарри Каспарова, потому что она была одним из адвокатов Каспарова, и она на меня тоже произвела тогда ещё безумно какое-то впечатление. Это, знаете, вот были такие женщины, как Светлана Ганнушкина, Анна Политковская, Карина Москаленко, которые на меня производили прямо какое-то такое вдохновляющее впечатление.

Мне всегда казалось, что не то что хочется быть такими, как они, а хочется просто — ну просто счастье, что ты рядом можешь быть, что ты можешь про них, с ними снимать, разговаривать. Поэтому, когда я решила, что надо снимать фильм вот про этих адвокатов, я сразу сказала — как сказал Миша Беньяш: «А женская роль там будет?» Я им сказала: «Я знаю точно, что главная женская роль будет Карина Москаленко».

У нас несколько групп украинских граждан, которые подают жалобу не по поводу даже войны, потому что война должна рассматриваться — военные действия должны рассматриваться по другой отрасли права, как бы сказать. А последствия войны и действия российских властей вот в Харькове, в Киеве, других городах, оно даёт основание для обращения в суд, Европейский суд по правам человека, который будет рассматривать вопрос по поводу того, были ли нарушены права человека вообще всем, что делали российские войска.

Ваш фильм вызывает воодушевление. Мы видим прекрасных профессионалов, которые любят свою работу. Как сейчас живут герои вашего фильма?

— Вы знаете, вот у меня тоже у меня было именно такое чувство, что было прекрасно быть с ними вместе, как они шутят, как они его защищают, как они друг о друге говорят. Даже когда кто-то там про Карину или Карина про них, они все как-то были какими-то прекрасными. У меня было такое ощущение, что вот я верю в то, что в России есть такие прекрасные люди, значит, что-то должно там быть хорошее. И очень приятно общаться в кругу таких людей, которые тебе как бы очень симпатичные.

Когда мы снимали — то есть, в принципе, я закончила съёмки, наверное, в сентябре двадцать второго года. И как раз у нас последние кадры, что Миша Беньяш там у себя в Краснодаре говорит: «Я не уеду». Многие уезжают, но я не уеду. Многие стали уезжать мои друзья, коллеги. Нет, нет, нет, я остаюсь. Суд приговорил Беньяша Михаила Михайловича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи 318 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Но вот, как мы знаем, он всё-таки в конце концов уехал. Ну потому что его уже лишили адвокатского статуса. И как бы он сказал: «Ну, водопроводчиком я лучше буду работать где-то в другом месте, где хотя бы за это будут платить». Да. Ну и опасно было, конечно, уже ему оставаться. Его все уговаривали, он не хотел и говорил: «Нет, я никуда не еду». В конце сказала: «Слава богу, уехал». Вот. И из моих героев двое остались ещё в России. Остальные как бы потихонечку уехали.

Я не буду называть имена, потому что и тем, и тем не всегда это удобно. Но те, кто остались, им очень сложно, конечно. Те, кто уехали, им тоже очень сложно, потому что российский адвокат в Европе, наверное, не может заниматься делами той страны, в которой он живёт. Поэтому всё равно надо искать возможность вот в таких русскоговорящих каких-то организациях, где занимаются правами человека — правами украинцев они занимаются, белорусов, тех русских, которые тоже попали за границу.

Помогать тем, кто в России в тюрьме, сейчас практически невозможно, потому что только для них хуже будет, если отсюда мы пытаемся им помочь. Но есть же очень многие, которые приезжают в Европу и тоже не находят себе места. Правозащитники, прекрасные люди. И вот эти адвокаты здесь пытаются как-то чем-то помочь, как-то достучаться в какие-то организации, чтобы как-то они не на улице оставались, чтобы они могли как-то зарабатывать деньги, работать.

После съёмок фильмов про адвокатов вы сказали: «Я начала любить и уважать свою родину». А сейчас какие чувства вы испытываете к родине?

— Знаете, это очень сложный, конечно, вопрос, потому что я вообще, наверное, космополит по сути, и для меня вот слова такие: «Любовь к родине» — я их даже в юности такой не понимала, что это такое, потому что любишь всё равно какое-то своё место. Я люблю Москву, я люблю там какие-то места на Волге, где я любила бывать. Я не могу сказать, что я люблю твой народ. Я люблю вот этих людей, которых я снимала всю жизнь.

И, конечно, те люди, которые там остались — среди моих друзей есть прекрасные люди, которые остались. Естественно, невозможно, чтобы все взяли и уехали, потому что у людей нет так много денег, чтобы взять и вдруг уехать в Европу. Возраст, у кого-то родители старые, семьи, дети. Поэтому если там уж совсем не опасно, нет такой вот прямой опасности, то, конечно, многие остаются. И я знаю, что они прекрасные люди, но с ними очень сложно сейчас разговаривать по телефону.

Боишься — и я боюсь задать им какой-то вопрос, потому что мы понимаем прекрасно, что для них это может быть опасно. Но у меня есть вера в то — абсолютно я в этом уверена — что если говорить о россиянах, русских людях, не знаю, там какой они национальности, могут быть евреи, грузины, украинцы, ну, те, которые живут на территории России, среди них, конечно, огромное количество было и есть и осталось прекрасных людей.

Но, к сожалению, это же не Путин убивает украинцев. Это же всё-таки русские, так называемые русские мальчики, которые идут на эту войну ради денег или ради непонятно чего и совершают такие ужаснейшие преступления. Поэтому как я могу их любить? Для меня они преступники.

Чувствуете ли вы ответственность или вину за войну в Украине?

— Только из-за того, что я как бы русская? Нет, ну мне очень стыдно. Я не знаю почему. Казалось бы, я так давно уехала, и за эти 25 лет, что я снимаю кино, я стараюсь всё-таки что-то делать, чтобы что-то показать тоже в основном для русских людей и также для европейских людей — показать тех прекрасных россиян. Поэтому какая тут вина может быть? Но мне очень стыдно.

Мне очень стыдно, что я очень часто, когда меня спрашивают где-то там в Испании я часто бываю или в других странах — кто я по национальности? Я говорю, что я из Нидерландов. Но потом я говорю: «Ну вот я родилась в Москве и я русская». Но вы не думайте… То есть этого я все 35 лет, что я здесь жила до войны, я таких слов не говорила. Я просто говорила: да, я родилась в Москве, но вот сейчас живу здесь. А сейчас мне приходится всё время как будто бы оправдываться, потому что я просто не хочу, чтобы люди думали, что я представитель этой — той России путинской.

Вы участвовали и в съёмках войны в Чечне. Можно ли проводить параллели между той войной и тем, что происходит в Украине?

— Ну разве что только по жестокости. По жестокости войны похожи. То, как там убивали, насиловали совершенно мирное население, уничтожали — такую жестокость сейчас мы видим в Украине. Конечно, это совершенно разные войны. Но непонятные совершенно для меня причины этих войн, враньё вокруг этих войн. Вот эти слова о том, что там якобы защищают родину. Какую родину там защищают? Никто на Россию не нападал ни тогда, ни сейчас.

Вот что объединяет, это, конечно, глупость или подлость политиков, которые развязывают такие войны. Народ и выбирает политиков, чтобы они избегали таких ужасных конфликтов. А здесь такое ощущение, что их специально сверху провоцируют. Они нужны России — вот это вот состояние всё время войны, чтобы оправдывать своё неудачное экономическое положение. Но, к сожалению, эта жестокость очень похожа.

Когда вы были в Чечне, как часто вам было страшно?

— Вы знаете, интересно, что очень быстро привыкаешь. Когда там бомбят или когда ты находишься вот в этой ситуации, то ты видишь вокруг себя других людей, которые как бы привыкли и не боятся, и ты очень быстро привыкаешь к этому. Потом интересный такой фактор есть: камера очень спасает. Когда ты с камерой — а я приходила снимать на маленькую камеру всегда — то она как будто тебя защищает. Ты занят делом и поэтому не думаешь о страхе.

Мне всегда было ужасно больно и неприятно возвращаться. В те времена я всегда возвращалась через Москву. И когда прилетала из Чечни в Москву из-за этого ужаса и видела, что люди вообще как будто живут так, будто ничего этого нет… И тебя не хотят слушать даже. И даже самые близкие не хотят тебя слушать и говорят: зачем туда поехала, там все они ужасные и так далее.

Вот это было намного страшнее, на самом деле — безразличие. К сожалению, я сама сейчас в Россию не езжу, но я слышу, что в Москве — Петербурге такой же царит безразличия, потому что люди живут там как бы ни в чём не бывало, как будто этой войны и нет. Вот это страшно. И поэтому даже не то что я сейчас боюсь туда поехать, что меня там арестуют, я просто боюсь этих людей. Я не хочу с ними общаться.

Я не хочу слышать на улице что-нибудь такое — я обязательно как-то на это среагирую. Мне кажется, я не смогу промолчать. Вот это очень страшно. Иногда видишь на YouTube интервью с людьми, которых спрашивают на улице, что они думают, и они говорят такие ужасные, страшные вещи. Обычные женщины из магазина идут или даже молодые люди говорят — такой ужас, такая жестокость и такой фашизм, в принципе.

Вы оставались в России ещё полгода после начала войны. Насколько война была заметна в повседневной жизни?

— Конечно, было страшно. Но, честно говоря, вот за первые полгода было ужасно страшно, что вот эта огромнейшая Z появилась на театре, где Машков. Это было невероятно. Я помню, мы ехали с моим бывшим мужем в машине по Москве, и проезжали машины с этими флагами, кричащие люди какие-то. И вот он тогда сказал мне: «Представляешь, так же было в Германии в тридцатые годы».

Это так постепенно происходит, и глаз привыкает — как в кино мы видим, вдруг появляются свастики на домах. То же самое происходило в Москве. И мне кажется, что сейчас у москвичей уже глаз замылился, они этого не замечают, а тогда эти первые полгода это ужасно бросалось в глаза. Все эти лозунги «своих не бросаем», эти зеты везде.

Вы ездили по разным городам России во время съёмок про адвокатов. Что на вас произвело самое жуткое впечатление и что, наоборот, обнадёжило?

— Город Канск, конечно, на нас с оператором произвёл жуткое впечатление. Приходилось мне много ездить по России, но удивительно, как живут люди. Какой-то городок, непонятно — посёлок или городок, в котором чуть ли не единственное предприятие это детская колония. И в принципе хорошие люди, но тоже сразу везде на всех машинах они эти зеты повесили. Не знаю, разнарядка это или каждый сам, чтобы себя предохранить.

Все эти агитации на войну… Отрадно меня тоже в России испугало. Тогда я поехала в деревню, где я очень любила бывать. И там в маленьком городке везде были вот эти агидки: надо идти в армию, сдайте свои машины, мотоциклы для армии. Патриотические якобы лозунги. Это было страшно — как будто ты в каком-то дурном сне находишься. Страшно от того, как быстро стали зетниками и стали оправдывать себя.

Но при этом в Петербурге я тогда ходила к Гостиному двору, и там была молодёжь, которая кричала: «Нет войне!» Протестовали, но их всех забирали, им давали штрафы. Их ужасно запугали. Это трудно понять, когда сам там не принимаешь участия. Когда молодого человека бьют палками, запихивают в обезьянник, а потом штрафы, которых у людей нет… И потом, конечно, молодые люди стали уезжать в Грузию, в Армению. За все эти годы ни разу не выходил миллион людей на улицы. Всегда выходили сотни тысяч. Это мало очень.

Вы европейский человек. Когда россияне или украинцы говорят, что Европа не сделала того, не сделала этого, вам хочется вступиться за Европу или вы согласны, что можно было сделать больше?

— Я всегда тоже так говорю. На Европе тоже есть вина за то, что произошло. Я абсолютно уверена, что если бы в четырнадцатом году, когда пришли эти зелёные человечки в Крым — я считаю, что нельзя было этого допустить. Европа, Турция, НАТО не должны были допустить этого захвата территории чужой страны. Из-за того, что им это позволили, они поняли, что можно идти дальше.

Они захватили часть Донбасса, потом пошли на Киев. Крым был территорией Украины, куда русские прекрасно могли ездить в отпуск. Не было границы, всё было нормально. Но когда таким наглым образом Путин врал, что форму можно купить в Военторге, а через неделю сказал: «Да, мы пришли» — я считаю, что Европа это пропустила мимо ушей. Должны были высадиться другие войска и просто не допустить этого.

Один из наших собеседников сказал, что наступает эпоха нового варварства. Старые правила не действуют. Побеждают те, у кого сила и наглость. Вы согласны с этим?

— Да, абсолютно. Потому что если Трамп может вдруг сказать, что хочет забрать Гренландию, то для Путина это тоже сигнал — почему он не может? Они смотрят друг на друга и меняют законы нашей жизни. Всё то, что для нас, жителей планеты, было свято, теперь как будто не существует. Можно всё. Можно даже ошибиться и сказать вместо Гренландии Исландия — и ничего за это не будет.

Если режим падёт, то готовы ли вы что-то ещё снимать в России?

— Конечно, я с удовольствием поеду в Россию. Не только снимать, я бы туда поехала и жить, если бы всё это пало. Но для этого нужно, чтобы действительно режим пал. Если останется Путин и все его путинисты, то ничего хорошего не будет — мы будем опять ждать новой войны и репрессий. Должна быть полная смена режима. И я в неё верю. Просто надо во что-то верить. Если я в моём возрасте не доживу, то я бы хотела, чтобы мои внуки поехали в Россию лет через двадцать.

В конце 2025 года вышел ваш фильм «Художники перестройки». В нём многие говорят, что это было лучшее время. А вы испытываете ностальгию по тому времени?

— Перестройка — это, конечно, было время надежд. Мы с моим голландским мужем организовали тогда бюро обмена художников и музыкантов. Это было ужасно весело. Все говорили о том, что открылось окно в Европу и теперь будет только так. Мы не думали, что оно может закрыться так быстро. Это были огромнейшие надежды, возникали дружеские отношения, которые до сих пор поддерживаются. Очень жаль, что это время прошло.

Почему надежды девяностых не сбылись? Что пошло не так?

— Во-первых, выбрали кгбэшника в 2000 году. Это уже было непонятно. Каким бы ни было время Ельцина, для нас оно было хорошим. Наверное, мы были слишком легкомысленные: думали, если нам хорошо, значит, всем хорошо. Но у меня не было иллюзий, когда выбрали Путина. В стране, где огромная часть населения была загублена органами безопасности, кгбэшник не может быть президентом. Но кто же знал, что это затянется на 26 лет.

Чего вы боитесь больше всего?

— Не знаю. Все мои страхи теперь связаны только с внуками и детьми. А так — страхи уже как будто кончились. Конечно, страшно всё, что происходит. Каждый день страшно. Пугает равнодушие: к украинцам, которые страдают, к иранцам, которые хотели освободиться. Это пугает больше всего. А за себя лично — ну, все мы смертны.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю, чтобы всё это кончилось, чтобы всё переменилось и можно было поехать в Россию. Хотя бы на каникулы. Чтобы наступил период лет в 50 без войн.