Александр Попков: «Диктатора нельзя убивать. Его нужно судить»

Александр Попков – адвокат, правозащитник. В России активно защищал людей, подвергавшихся политическим преследованиям, журналистов. Работал и по разным другим делам.

Убежден в том, что нынешнее российское государство не просто авторитарное, но обладающее многими признаками фашизма в известной формулировке Умберто Эко. В этих условиях адвокатура, как он считает, способна выполнять лишь функцию паллиативной помощи, если говорить о политических делах.

«По простым уголовным делам вся адвокатура сейчас заключается лишь в обсуждении сроков, когда твой подзащитный напишет заявление на СВО».

Поговорили о российских судах, об исторических параллелях, о войне, о возможности нюрнбергского суда над ее зачинщиками.

Расскажите о себе.

— Я адвокат Александр Папков, российский адвокат. Ранее был следователем военной прокуратуры, сотрудником военной прокуратуры. В 2012 году после увольнения стал адвокатом и, по сути, сразу занялся правозащитной деятельностью. Ну, в основном, работал по уголовным делам плюс по каким-то административным делам, в том числе работал в Крыму по крымским татарам, по политическим активистам, по журналистам — защищал от государства. И, в принципе, продолжаю такой деятельностью заниматься по сей день.

Как вашу жизнь изменила война?

— Наверное, как и у многих моих сограждан, соотечественников, это полностью обрушило жизнь мою и моей семьи. У меня очень многое было связано с Украиной. Я всё детство провёл на границе Ростовской и Донецкой областей. И у нас все прекрасно понимают этот суржик и разговаривают на нём. Я поэтому прекрасно понимаю украинский язык.

Поскольку я работал с украинскими коллегами, с правозащитниками, поскольку я работал в Крыму, защищал крымских активистов, крымских татар, то у меня были обширные связи с крымчанами, с украинцами, и мы пытались находить какие-то общие точки соприкосновения. И в один момент это всё рухнуло. Я три дня и три ночи не спал. Это были самые тяжёлые дни в моей жизни. По сути, это обрушило обычное течение моей жизни.

Я вырос в Таганроге, а Мариуполь был для него как город-близнец по Азовскому морю. Поэтому уничтожение Мариуполя — это тоже очередная трагедия. Бомбардировки Киева — всё это очень тяжёлые личные впечатления.

Незадолго до начала войны вы написали, что не могли понять, как бюргерская Германия превратилась в монстра, пожирающего своих граждан. Сейчас у вас появилось понимание, как и почему это происходит?

— Мы видим как раз-таки эту периодичность. То есть мы видим, что в двадцатых-тридцатых годах была такая же ситуация, как это «съели» тогда. Мы видели это на примере бюргерской Германии. И мы сейчас видим примерное зарождение происходящего в супердемократичной стране — в Соединённых Штатах Америки. Там есть более-менее сильное гражданское общество, но я провожу исторические параллели, и они, к сожалению, прекрасно видимы: возрождение правых профашистских движений и одновременно левых радикальных движений.

Мы видим, как из центральных политических воззрений люди постепенно «рассасываются» либо вправо, либо влево. Это наблюдалось в Веймарской республике в Германии, когда с одной стороны были фашисты, с другой — коммунисты. Они друг друга убивали, в итоге верх взяли фашисты. В Советском Союзе было наоборот: победили левые, которые сожрали всех остальных.

В России сейчас сложно понять, правые они или левые. Они просто бандиты, захватившие власть в стране. В США после определённого левого поворота поднимаются правые профашистские организации. Это заметно и в европейских странах: в Швеции, в Норвегии. Даже в благополучных скандинавских странах виден такой правый поворот. Сто лет назад это привело к катастрофе, ко Второй мировой войне. Я с ужасом гляжу в будущее, вижу эти параллели и бессильно за ними наблюдаю.

То что сейчас происходит в России — это тоталитаризм, фашизм или что?

— Есть 14 пунктов Умберто Эко по фашизму, и мы считали, что ещё до вторжения в Украину девять из них исполнялось. С юридической точки зрения нельзя говорить о полном тоталитаризме. Это определённая автократия. Но элементы тоталитаризма, когда введена единая идеология, которая проповедуется, а любое иное мнение подавляется — это, на мой взгляд, мощная автократия с тоталитарным уклоном.

Пока властям, возможно, вообще не нужны массовые репрессии или массовая военная мобилизация. Есть массовая пропаганда, которой не требуется вовлекать каждого. Достаточно того, чтобы люди были аполитичны и не выступали против. Точечные репрессии, пропаганда и жёсткие административные меры сверху — этого хватает. Плюс эффективная работа экономического блока помогает этому «недототалитаризму» функционировать в формате банановой республики, продавать нефть и за счёт этого жить. Это достаточно устойчивая формула с атомизированным обществом, где ростки гражданского общества были жёстко подавлены.

Вы один из героев фильма «Россия против адвокатов». Когда снимался фильм, складывалось впечатление, что вы верили, что можно объединиться и противостоять системе, но оказалось, что нет. Испытываете ли вы чувство поражения?

— Да, абсолютно. Мы проиграли, и демократические силы проиграли. Адвокатура, по сути, проиграла как институт гражданского общества. Сейчас адвокатские власти в России помогают Z-силам уничтожать Украину. Воодушевление у меня было примерно в 2010–2012 годах, когда я был активистом в Сочи, организовывал марши против Путина и фальсификаций на выборах. После 2014 года и аннексии Крыма воодушевления уже не было.

Я работал как адвокат, пытаясь защищать людей и оттягивая время. Мне казалось, что мы должны противостоять системе, но чувство обречённости присутствовало. В фильме есть эпизод, где я в поезде говорю, что скоро и Европейский суд по правам человека отпадёт от России. Так и получилось. Раньше говорили: «Ближе Страсбурга справедливости нет», а теперь её нет совсем. Я сказал режиссёру: «Поздно спасать Россию, надо уже спасать Европу от России». Я пессимист и скептик, мои пессимистические прогнозы почему-то всегда сбываются. Хотя я не мог предположить, что Россия будет танками давить соседнее государство.

Вы адвокат, защищающий политических. В чём смысл этой профессии в сегодняшней России?

— Ответ разделю на две части. Во-первых, я теперь не занимаюсь политической адвокатурой и преклоняюсь перед коллегами, которые продолжают это делать в РФ, ходят в суды и защищают по террористическим статьям тех, кого власть назначает террористами абсолютно необоснованно.

Во-вторых, у меня окрепло ощущение, что работа адвокатов в нынешних судах просто помогает легитимизировать преступный режим. Режиму достаточно сказать: «Смотрите, у нас же есть суд, там сидят адвокаты, подают ходатайства». Тем самым коллеги вольно или невольно помогают создавать видимость нормального правосудия. Именно поэтому я не смог больше работать по политическим делам в таких условиях.

А моральная поддержка, возможность навещать политзаключённых в СИЗО и колониях?

— Абсолютно. Адвокаты сейчас выполняют именно эту функцию. Ты пробиваешься к человеку, пишешь жалобы, может быть, скастишь срок на месяц. Но это не адвокатура в полном смысле слова. Это паллиативная помощь для «раковых больных», когда ты просто облегчаешь страдания подзащитных.

По обычным уголовным делам ситуация не лучше. Вся защита часто сводится к тому, когда подзащитный напишет заявление на СВО. Ты можешь защищать по взяткам или кражам, но почти каждый первый едет на фронт. Это вопрос времени, когда его вынудят это сделать следователи или сокамерники. Престиж профессии падает, гонорары тоже. Мы видим, что пытки фактически узаконились, и, к сожалению, часть адвокатов причастна к этому, помогая «выбивать» показания.

Были ли у вас случаи, когда следователи или прокуроры относились с сочувствием к политическим?

— У нас было показательное дело Михаила Беньяша. Были вполне рабочие отношения с прокурором вне процесса. Он пару раз междометиями выражал несогласие со своей работой. Для нас это было ценно.

Ещё был момент с судьёй, которая присудила Михаилу штраф. В конце процесса она попросила всех выключить камеры и диктофоны и сказала: «Я очень вам благодарна, я многому научилась от вашей команды адвокатов». Мы поняли, что она так извинялась за обвинительный приговор. Это было удивительно для политического дела. Но в целом прокуроры очень боятся вступать в какие-либо отношения с защитой.

Можете в двух словах описать кейс Михаила Беньяша? Почему адвокаты объединились, чтобы его защищать?

— Описать многолетнюю защиту в двух словах сложно. Михаила Беньяша, когда он шёл защищать протестующих на митинге, задержали люди в гражданском, избили в машине на глазах у свидетеля, отвезли в полицию и обвинили в том, что он сам покусал и избил полицейских.

По мнению прокурора, он нанёс удары локтем и головой сотрудникам Юрченко и Долгову, а также укусил их за ключицы. При этом у самого Михаила было множество повреждений. Потерпевшие в суде постоянно путались, «укус» переползал с одного плеча на другое. Порядка 400 адвокатов подписались в его защиту, потому что каждый примерил это на себя: любого адвоката могут избить на улице и сделать виноватым. Мы пытались объяснить системе, что так нельзя.

Можно ли считать то, что Беньяш отделался штрафом, победой адвокатского сообщества?

— Абсолютно. Могли дать до пяти лет лишения свободы. С учётом того, что в России оправдательных приговоров почти не существует, любой приговор без реального срока — это победа.

Какое из своих адвокатских дел вы могли бы назвать самым успешным?

— Самое успешное — это два оправдательных приговора по одному и тому же делу. С помощью журналистов «Новой газеты» мы оправдали детдомовца в Абинске, которого назначили убийцей. Дмитрий Муратов предпринимал огромные усилия для его освобождения.

Это был суперчестный процесс, где суд обеспечил равенство сторон. Мы допрашивали журналистов, приобщали их записи. Прокурор сначала спал, но потом «проснулся». Я победил в честной борьбе и спас человеческую жизнь. Парень отсидел три года вместо девяти. А в остальном — десятки проигрышей и чувство обречённости.

Если бы Трамп выкрал Путина как Мадуро, то вы бы обрадовались или стали думать о легитимности таких действий?

— Как человек — обрадовался бы. Как адвокат — начал бы рассуждать о легитимности. Для меня этот президент нелегитимен, я работал в комиссиях и знаю, как рисовались результаты. Этот человек разрушил мою жизнь и жизни миллионов людей. Но я бы хотел видеть не убийство, а Нюрнбергский процесс над зачинщиками войны. Любого диктатора нужно судить публично. К сожалению, история знает мало примеров, когда диктаторы несли справедливое наказание.

Чего вы боитесь?

— Власти в руках экстравагантных диктаторов. Мы находимся на самом краю. Человечество имеет уникальный шанс: наука движется дикими темпами в генетике, антропологии, освоении космоса. Мы можем заниматься созидательным трудом, но вместо этого убиваем друг друга ради клочка земли или амбиций сумасшедших. Уничтожение жизни ради закрашенной карты — это самая дикая глупость, которой я боюсь.

О чём мечтаете?

— Чтобы закончилась война. И ещё я всю жизнь мечтал о справедливости, хотя понимаю, что это категория эфемерная и недостижимая.