Дарья Протопопова: «Россия — мать, убивающая соседей»

Дарья Протопопова — филолог, писательница, преподаватель литературы и английского языка. Окончила РГГУ, защитила диссертации о Джеймсе Джойсе и Вирджинии Вулф в Оксфорде.

Живёт в Лондоне, создала London Group of Multilingual Writers — сообщество писателей-мигрантов, пишущих на разных языках.

Дарья проводит параллель между Россией и матерью, которой больно признать самостоятельность своих детей.

В интервью — о том, как русская классика становится символом империи, могут ли книги определять модели поведения и где сегодня рождается русскоязычная литература.

Сайт Лондонской группы писателей-мультилингвов

Книга Артёма Мозгового «Living No Lie»

Книга Лены Вольф «Мир вашему дому»

Сборник рассказов «Иммигрант в городе»

Расскажите о себе.

— Меня зовут Дарья Протопова. Обычно на русском представляются с отчеством, но я уже давно без отчества. Хотя я люблю своё отчество. Дарья Андреевна звучит очень красиво, но давно уже перешла на Дария. По профессии я школьный преподаватель, я преподаватель литературы, языка. И так получилось, что я преподаватель английского языка и литературы в Англии, но я не англичанка, и я этим горжусь.

Я считаю, что это одно из главных достижений моей жизни, что я дошла до такого уровня мышления в языке. То есть английский язык и литература для меня свои, но я не делю литературы на свои и чужие. Поэтому я вообще недавно задумалась, что просто надо уже убрать эти ярлыки — какая литература? Просто преподаватель языка и литературы, неважно какой литературы, как искусства.

Я филолог, у меня две диссертации. Одна по Джеймсу Джойсу на русском языке. Я её защищала на факультете, который называется English Faculty. В Англии нет факультета филологического. В Оксфорде, во всяком случае, есть просто факультет английский, а все остальные литературы изучаются как современные языки. Не побоюсь этого слова назвать себя писательницей. Хотя, конечно, кто решает, писатель ты или нет, но поскольку я создала писательское сообщество, считаю своим долгом сказать, что если ты любишь писать, для тебя это часть жизни, то можно уже назвать себя писателем. Неважно, заработал ты на этом денег или нет.

Как война изменила вашу жизнь?

— Она повлияла ужасным образом, хотя физически мне повезло, и я не затронута, я не сижу под бомбами, и я не беженка, но война отняла у меня как бы право на счастье. Я не считаю себя вправе наслаждаться жизнью. То есть я считаю, что, конечно же, нельзя впадать в уныние, нельзя давать войне победить. Зло побеждает, если ты из-за войны опускаешь руки и перестаёшь радоваться. Я считаю, что жизни надо радоваться в плане того, что ты жив, и до последнего момента это такое явление очень хрупкое, ценное и уникальное. Я рада, что я жива, но радость она всегда теперь смешана с памятью о том, что война идёт, каждый день умирают люди, и невинные люди, и дети, и моя страна в этом принимает прямое участие.

Поскольку моя работа связана с языком напрямую, связана с литературой, война, конечно, поменяла культурное поле — что такое русская литература сейчас, что такое русский язык. Горжусь ли я тем, что я говорю на русском, профессионально пишу на русском? Если бы не война, можно было бы радоваться и расти в этом направлении. Но опять же, расти в Российской Федерации я не считаю приемлемым для себя как писатель. Война прервала проекты, которыми я собиралась заниматься в плане своих книг и создания писательских проектов, связанных с русскоязычными писателями на Западе.

Война ещё открыла глаза на многое. Первую книгу я написала в смысле художественной прозы — это была книга о моём детстве в Москве восьмидесятых. Я прямо написала в послесловии, что это не ностальгия по СССР. Нет, это просто ностальгия по детству. Детство у всех есть, мы все скучаем по каким-то моментам. Неволей смешивается ностальгия по детству с ностальгией по СССР. Грань эта очень тонкая.

Я обожала эстетику советского плаката. На Западе это очень модно — конструктивизм, соцреализм. Над советскими плакатами работали очень талантливые люди. Они заражают, шрифт, форма и цвета просто берут за горло. Теперь для меня это как свастика. Я не хочу преувеличивать, просто чтобы понять, о чём я. Я не могла представить, что советская эстетика выльется в это. Но она вылилась. И мне кажется, война в этом плане произвела отрезвляющий эффект.

Вы уже давно не живёте в России. Почему тема российского вторжения стала для вас личной?

— Россия — это как мать. Как любой родитель, даже если это плохой родитель, даже если у вас тяжёлые отношения, ты не можешь о нём забыть. Поэтому, если мать что-то делает плохое, ты не можешь это игнорировать. Если ты в новостях читаешь, что твоя мать пошла и убила соседа, ты реагируешь на это остро. Для меня это личная трагедия и личное дело. Конечно же, было бы удобно притвориться тем, что я не имею к этому никакого отношения. Каждый решает для себя, с чем он может справиться. Я как человек эмоционально не могла бы справиться с притворством, что эта война не моя.

Мне стыдно. Мне стыдно за то, что моя мать пошла и убила соседа и продолжает убивать дальше по улице. Условно наказание приходит в боли. Оно приходит в боли, когда каждый раз ты читаешь ленту новостей и считаешь себя причастным. Когда ты слышишь «Россия бомбит», «Россия начала войну», «Россия продолжает войну», для меня это условно, как будто зовут моё имя. Долгое время она оставалась домом, но таким домом, по которому мы скучаем в плане того, что там мама тебя любит.

У меня личная ситуация с мамой — очень тяжёлые отношения, поэтому это немного облегчило мою эмиграцию. Я об этом думала: если бы у меня были хорошие отношения с моими родителями, была бы уютная дача, семейный бизнес или большая семья, от моих корней было бы тяжело оторваться. У меня не было семейного гнезда. Я люблю шутить, что из России люди уезжали по многим причинам — экономическим, политическим, а я уехала из-за своей мамы. Потому что я получила стипендию в Оксфорде, и было легче съехать от мамы и учиться там, чем строить карьеру в Москве и как-то отпочковываться от мамы.

Война обострила понимание того, что мы реально смотрим на мир очень по-разному. К сожалению, родители мои, хотя папа у меня переводчик и вообще он учил меня английскому языку и жил в Америке, знает, что такое западное образование, всё равно для него остаётся это деление на своих и чужих. И если ты уезжаешь, ты предаёшь родину условно. Мне кажется, это деление на чужих и своих идёт от чувства неполноценности, от того, что надо доказать, что у нас лучше, а у других хуже. Мне кажется, распад Советского Союза и осмысление того, что произошло, всё ещё не отрефлексировано вообще.

Может литература стать формой антивоенного сопротивления?

— Смотря что называть литературой и смотря что называть сопротивлением. Войну остановить литература не может. Войну остановить могут люди, которые уполномочены это сделать. Литература не имеет на них прямого влияния. Но она имеет непрямое влияние: если люди будут писать антивоенные тексты, политики будут знать культурный фон и мнение масс. Если этот антивоенный голос не будет звучать в литературе, то может сложиться иллюзия того, что людям нормально, людям всё равно. Поэтому антивоенная литература важна.

Если мы будем называть литературой любую книгу, то да, потому что сейчас самые сильные антивоенные тексты — это нон-фикшн. Личные рассказы о том, как человек смог спастись, как человек выжил, как он умоляет остановить войну или наоборот наполнен справедливой ненавистью к тем, кто убил его детей. Нон-фикшн — это вполне сильная форма сопротивления.

Но если говорить о литературе как об искусстве, то искусство рождается немного вдали от политики. Я прошла школу модернизма: Вирджиния Вулф считала, что настоящая литература — это воспроизведение того, что мы видим сейчас: листиков на улице или воздуха, или человеческого тела вне политики и войны. Просто воссоздать это словами. Поэтому литература в чистом её понимании слишком хрупкая, чтобы сопротивляться войне. Она может наблюдать и делать выводы, но чистое искусство рождается в мирной ситуации.

Вы создали в Лондоне группу писателей-мультилингвов. О чём пишут её участники? Ощущается ли в их текстах присутствие войны?

— В мае двадцать второго года я решила создать сообщество для писателей, которые пишут на любых языках, но не идеально. Идея была в том, что в наше время мы все мигрируем, и наши языки смешиваются. Мы вносим что-то новое в те языки, которые выучили уже во взрослом возрасте. Хотелось создать сообщество, где люди будут праздновать это лингвистическое богатство и не видеть в языке ограничивающее пространство. Это отражение реалий XXI века, когда на одной улице с тобой живут люди из тридцати разных стран.

Антивоенный голос — это наш главный голос. Мы поддерживаем русскоязычных писателей как часть мультилингвального мира. Мы поддерживаем только писателей, которые против войны. Я очень благодарна участникам нашей группы из Украины, которые, несмотря на то что русский язык для них — травматическое явление, продолжают общаться на нём. Мы понимаем, что смотрим на войну с одной точки зрения: мы против неё и хотим, чтобы она как можно скорее закончилась.

Как изменилось ваше восприятие русской литературы по мере того, как вы изучали английских писателей?

— В 1999 году я поступила в РГГУ, там был дух свободы и преподавания литературы как мирового искусства. У меня не было разделения на английскую или русскую литературу, скорее на хронологические этапы, которые всё человечество проходило вместе. У меня не было иллюзии, что русская литература лучше всех в мире. Желание выделить свою литературу как самую лучшую происходит из чувства неполноценности.

Когда я читала английскую литературу, я поняла, что великая русская литература XIX века очень много взяла у англичан. Форма романа, психологический реализм Диккенса — Толстой, конечно же, читал Диккенса. Пушкин и Лермонтов читали Байрона и восхищались Шекспиром. Но было радостно видеть, когда Вирджиния Вулф прочитала переводы Достоевского или Толстого, и для неё они были очень современными текстами. Мы все учимся друг у друга — это такой международный писательский клуб. Ни одна литература не лучше другой.

Изменилось ли ваше отношение к классикам русской литературы на фоне войны?

— Это может прозвучать как клише. Кто-то в России воспринимает это как антипатриотическое заявление. Но ответом будет параллель с немецкой литературой во время Второй мировой войны. Никто не говорил, что Гёте — плохой писатель. Качество искусства не падает из-за того, что страна ведёт военные действия. Но понятно, что во время войны это искусство становится травматичным, его неуместно пропагандировать и использовать как орудие. Гордость своей страной — естественное чувство, но оно не должно давать права причинять боль другим людям.

Согласны ли вы с мнением, что тексты Толстого, Достоевского и других классиков воспроизводили имперское мышление?

— Проблема в том, что русская литература сливается пропагандой в одно единое целое. Но великие писатели часто ненавидели друг друга и были не согласны друг с другом. Тот же Достоевский — самый противоречивый писатель. Мы знаем, что он был антисемитом, что после каторги он пошёл по дороге «православие, самодержавие, народность». К сожалению, он был имперцем. Но это было тогда модно. Многие британские писатели были имперцами в душе, тот же Киплинг.

Будем ли мы читать их как абсолютных авторитетов? Я считаю, что сам Достоевский не хотел бы, чтобы его использовали как орудие. Пушкин, если бы вернулся к нам, был бы в шоке от происходящего. Гагарин, я думаю, тоже был бы в шоке от того, что Россия напала на Украину. Надо отделять искусство и смотреть на него критически. Если мы будем смотреть на искусство как на лабораторию языка, а не на имперский символ, трагедии возвеличивания не будет.

Как думаете, есть ли связь между книгами, на которых люди воспитываются, и их моделями поведения?

— Да, я считаю, что есть прямая связь. Моя мама назвала меня в честь героини романа «Хождение по мукам». Её любимая книга — «Как закалялась сталь», потому что в советской школе ничего другого не показывали. У человека, который вырос в этой атмосфере, мышление остаётся внутри советского пространства. Это пропагандистские тексты, где присутствует противопоставление своих и чужих, а остальной мир просто отсутствует.

На меня большое впечатление произвела хрестоматия, изданная в девяностые годы фондом Джорджа Сороса. Там были документы из советских архивов. Правда о том, что писал Ленин в личных письмах: «Давайте убьём как можно больше священников». Для меня это было прививкой от ностальгии. Я думала, что это не может повториться, что мы не можем вернуться к истории о «врагах народа». Но сколько людей прочло это?

Образование в постсоветской России находилось в хаосе. Трагедия с войной произошла, потому что люди так и не узнали правды о репрессиях. Сейчас у нас вообще считается, что концентрационные лагеря были правильной мерой. Мы вернулись к отрицанию собственной истории. То, что мы не прочли об ужасах своей истории, принесло свои плоды.

По вашим наблюдениям, как изменилось в современном мире потребление литературы? Действительно ли люди стали меньше читать?

— Раньше люди читали, чтобы узнать информацию или получить развлечение. Сейчас мы гуглим информацию, читаем с экрана. Роль книги поменялась. Для развлечения мы смотрим сериалы. Кино — это литература XX и XXI века. Netflix продолжает функцию литературы: мы узнаём истории, тренируем эмпатию. Нам не обязательно читать Диккенса, чтобы узнать о трудностях сирот, мы можем посмотреть документальный фильм.

Но да, люди стали меньше читать. Как преподаватель литературы я веду ежедневную битву за «замедление» людей, особенно детей. Напоминаю им о том, как классно сесть в тишине и прочесть пару страниц живой книги, где тебя не будет дёргать соцсеть или телефон. Это как форма медитации.

Как вы решились на эмиграцию и как оказались в Лондоне?

— В начале двухтысячных я решила заниматься литературой, и это уже поставило меня в конфликт со своей страной. Поддержка гуманитарных наук в России была слабой. Когда ты выбираешь специализацией Шекспира или Джойса, ты уже немножко становишься иноагентом. С развалом Советского Союза перестали закупать новые книги. Мне хотелось иметь доступ к британским библиотекам, поэтому я уехала в Оксфорд и почувствовала себя дома.

Один профессор сказал мне фразу, от которой стало не по себе: «Человек, который искренне любит литературу как искусство, не может писать о чужой литературе. Ты можешь писать только о своей родной». Но когда ты часть системы российского образования, из неё тяжело вырваться. Когда твоя страна ставит перед тобой выбор между своими и чужими, не каждый может разорвать корни. Я преклоняюсь перед теми, кто протестует против войны внутри России, зная, к чему это приводит.

Как проходила ваша адаптация в Англии?

— Впервые я оказалась в Оксфорде в 2003 году на стажировке. Окончательно приехала в 2005 году писать магистерскую диссертацию о модернизме. Хотя пассивно английский я знала на сто процентов — читала Шекспира и Джойса в оригинале, — но мыслить на английском начала не сразу. Я решила написать докторскую о том, как Вирджиния Вулф и другие модернисты читали переводы с русского.

В 2008 году я переехала в Лондон, познакомившись с будущим мужем-итальянцем. Так я стала «предательницей родины» ещё раз, потому что мама надеялась, что я вернусь. Когда я решила выйти замуж за иностранца, этой мечте пришёл конец окончательно.

Вы сохранили общение с мамой?

— Да, но это очень сложные отношения на расстоянии. Совсем перестать общаться — это очень грустно. Я единственная дочь, родителей никого нет рядом с ними. Я не могу и не приеду в Россию сейчас, и это пугает. Моя мама никогда не признается, что скучает. Это травма постсоветских родителей — они притворяются, что ты им не нужен.

Я провожу параллели между мамой и Россией. Когда Россия говорит: «Ты иноагент, ты нам не нужен», — это идёт от боли. Россия не хочет, чтобы ты вырос и перестал от неё зависеть. Это токсичная любовь: кажется, что если ты дашь человеку свободу, он тебя забудет.

Почему вы не готовы приезжать в Россию?

— В России рандомно арестовывают за пост в Фейсбуке или за донат украинским фондам. Зачем рисковать? Я не хочу отдавать себя на съедение системе. Малейший риск потерять свободу кажется мне неразумным.

Как английская литература работает с имперским наследием? И есть ли параллель с тем, как антивоенные эмигранты осмысляют российский имперский опыт?

— Демократия в Англии началась ещё в Средние века, а царю отрубили голову в XVII веке. Есть надежда, что через четыреста лет мы тоже чему-то научимся. Колониальное прошлое Британии закончилось по историческим меркам недавно — в XX веке. Сейчас британская литература полностью посвящена осмыслению этого прошлого. В школьную программу включаются авторы из Пакистана, Африки, Шри-Ланки. Дети понимают, что не обязательно родиться в Англии, чтобы быть частью культуры.

Война открыла глаза на то, что русский язык не принадлежит жителям России, как английский не принадлежит только жителям Британии. Мы должны говорить о прощении. Мы должны признать, что были репрессии и есть война, иначе всё повторится. Нам надо перестать чувствовать себя униженными. Просить прощения — это не унизительно, это значит — вырасти.

В Америке отменили «Тома Сойера» из-за расизма. Пусть будут перегибы в прощении, это лучше, чем ничего. В британской школьной программе стало меньше Шекспира за счёт новых голосов. Это хорошо. Не надо забывать классиков, но давайте расширим канон.

Война — это трагедия, но на этом фоне вырастает понимание места украинской литературы и русской литературы вне Российской Федерации. Я надеюсь, что люди в России не потеряют веру в себя и будут записывать то, что чувствуют. Это будет ценнейшим документом того, что государству не удалось задушить свободу мысли.

Какие неочевидные книги вы бы порекомендовали тем, кто пытается осмыслить войну?

— Задача людей, которые не находятся под бомбами, — продолжать говорить. Новости утомляют и травмируют, но наш долг — писать о том, что война продолжается. Я рекомендую нашу антологию LGMW «Иммигрант в городе», она доступна бесплатно. Там тексты двадцати авторов из разных стран — беженцев и мигрантов.

Ещё рекомендую книгу Артёма Мозгового «Living Life» — дневник на английском языке. Артём очень тонко описывает оттенки смысла эмиграции и то, как быть писателем в современном мире. Все доходы от этой книги идут на помощь украинским беженцам.

Также очень советую графический роман Лены Вольф «May the Universe Be Your Home» («Мир вашему дому»). Она о судьбах поволжских немцев. Это книга о том, что в XXI веке наш дом — планета Земля. Мы все должны заботиться не о том, чтобы огородить свой забор, а о том, как выжить на этой планете.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что эта война будет продолжаться долго. Люди, у которых есть власть её остановить, не затронуты ей лично. Жертвы им безразличны. Страшно, когда люди забывают, что погибают такие же люди, как они сами, их дети или матери. Боюсь, что мир просто привыкнет и забудет.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю о том, чтобы мои дети выросли счастливыми и жили в мире без войн. В глобальном плане я мечтаю, чтобы эта война закончилась прямо сейчас. Чтобы кто-то нажал на паузу. Мечтаю, чтобы прекратились не только военные ужасы, но и эксплуатация детей, и экономическая несправедливость. Но больше всего — чтобы наступил мир.