Салават Вахитов: «Если политики доводят до войны – они профнепригодны»

Салават Вахитов – режиссёр, сценарист, художник из Уфы. Основатель детской киношколы “AKBUZAT” в Белорецке. Его фильмы и фильмы его учеников можно найти здесь. Салават подписал несколько писем, в которых требовал остановить войну в самом начале российского вторжения в Украину.

Какое-то время еще пытался работать в России, но быстро понял, что работать ему не дадут, и уехал в Черногорию, где работает на стройке. В Черногории потерял все документы, в процессе их восстановления узнал, что у него нет даже гражданства.

Параллельно пытается снимать своё авторское кино, вместе жил и работал с дезертиром, снял про него часть фильма, который потом вышел на канале проекта «Настоящее время”.

Расскажите о себе.

— Зовут меня Салават Вахитов. Я кинорежиссёр, художник, живописец. Закончил сначала в Уфе художественное училище, затем жил какое-то время, выставлялся в Санкт-Петербурге, вот тогда ещё Ленинград. Вот я достаточно старый человек. Потом учился на мультипликатора уже в «Казахфильме». Вот у нас открылась киностудия, везде закрывались, а у нас вообще открылась новая киностудия, и мы там вот учились мультипликации.

Ну и потом поехал уже во ВГИК, поступил на режиссёрский факультет. Закончил режиссёрский факультет ВГИКа. Ну, снимал какие-то фильмы, много раз участвовал на конкурсах, в Фонде кино, Министерстве культуры Российской Федерации, но, к сожалению, как-то пробиться не удалось. Хотя последний проект мы уже пробились буквально перед войной — у нас был совместный проект с Италией. Но, к сожалению, из-за войны я кое-что успел снять. Даже часть фильма побывала на нескольких фестивалях. Из-за войны проект зарубили. Мне мой партнёр из Италии позвонил, сказал, что, к сожалению, придётся проект закрыть.

Как война изменила вашу жизнь?

— Ну, война изменила мою жизнь до неузнаваемости. То, что было до войны и после войны. Я изначально был против, когда захватили Крым и так далее. Но вот полномасштабная война, когда просто вот вошли и начали убивать, у меня было ощущение, что я схожу с ума.

То есть тем более, что фильм «Воскресенье», который я делал про Россию, я встречался с Навальным, показывал ему сценарий, мы обсуждали, это была вера в то, что я всегда свято верил, что Россия с её женским началом, как хозяйка земли, должна показать миролюбивое духовное развитие всему человечеству. Фильм был об этом, поэтому он назывался «Воскресенье». И там как раз-таки главный мафиози, один из главных мафиози мира, принимает российское гражданство, принимая святое крещение как православный, переезжает жить в Россию, начинает меняться.

И с этим проектом я жил очень много, 12 лет, 14 лет с этой верой. Я написал вот полный пакет документов, то есть там бизнес-план, там сценарий, синопсисы, всё положил на стол — 14 вот таких вот талмудов на стол депутатам ещё в четырнадцатом году. Вот несколько раз писал и Путину, и в конце концов уже до министра культуры дошло, когда у нас появился звёздный состав, дали согласие, когда появились уже партнёры в Италии после Канн. Министерство культуры тоже заинтересовалось проектом.

И буквально вот в двадцать первом году мне даже на мобильный позвонил сам министр по кино, кинематографии. Я вылетел срочно в Москву. Я тогда жил и работал в Белорецке. Это маленький город в горах. Где меня пытались посадить. Мы встретились, обсудили. Там были некоторые ошибки в договорах, в сметах, а в феврале уже началась война.

И, к сожалению, вот моя жизнь рухнула — не просто я, гораздо страшнее то, что людей убивают. Я не сожалею, но рухнула моя вера. Понимаете? То есть то, кем я воспитан, да? Вот кто я, вот вся моя суть как человека. И я всегда легко уезжал из России. Я много жил в Европе. А в этот раз мне пришлось против своей воли уезжать. Просто я понимал, что если я задержусь, то за мной уже в третий раз если придут, то уже точно вряд ли я смогу как-то спастись.

И поэтому для меня это было разрушение. Просто вот у меня такое ощущение было, когда я приехал сначала в Белград, у меня было ощущение, что я долго плакал. У меня вот всё внутри. До сих пор это бывают такие наплывания, как в детстве, когда долго плачешь, плачешь, а потом вот… Ну, такое ощущение было внутри, понимаете? Зло же оно коренится… Агрессия — это и есть зло. Навязывание своих идеалов другим — это и есть зло.

Вот я помню, когда вот мы материал как раз делали, у меня художественным руководителем был Армен Борисович Джигарханян, и он сказал одну вещь. Он сказал: «Салават, понимаешь, вся беда наша в том, что мы делим мир на своих и чужих». Вот где коренится всё зло. Вот они чужие, они плохие, надо их убивать. А как же так? Вот у меня в фильме «Воскресенье» главное, что проходит главный герой — это дочка ему всё время говорит: «Вот ты такой же бандит, как был и остался». А настоящий христианин, он должен молиться за своих врагов. Он должен радоваться успехам, духовному развитию своих врагов, плакать и любить их должен. Вот в чём смысл вообще христианства.

У меня вот, когда я в Будве жил, там часто у меня жили украинцы тоже. И там вот девушка жила с дочкой, и её мама приезжала, она профессор Киевского университета, философ. И я начал её допытываться, узнавать. Я говорю: «Вот, ну скажите, пожалуйста, а как вот так случилось, что вот мол у вас там фашисты, там нацисты и так далее, вот пошли вот убивать, воевать, уничтожать фашизм в Украине?»

Она говорит: «Да всё это враньё». У нас просто была, говорит, свобода, да, там кто что хотел, то и мог высказать — свобода слова. А чтобы там были фашисты, нацисты, это, говорит, всё враньё. Хотя она очень любит русскую культуру, она на русском языке разговаривает. Её супруг тоже философ, профессор философии. Вот они на русском языке всегда говорили со мной и между собой тоже. Вот никакого вот не знаю…

У меня очень много друзей в Украине: и однокурсники, с кем я учился во ВГИКе, в художественном училище я учился. Вот мои друзья из Бердичева, из Киева, и сейчас мои друзья там. Вот я созваниваюсь, говорят, что вот эти вот морозы сейчас — это вообще ужасно. Это пытаться заморозить людей, по жилым домам бомбить. Вот позавчера опять убили целую семью. Украинцы же не бомбят по жилым этим. Да и вообще здесь нельзя делить. Вот они бомбят, не бомбят или ещё что-то. Надо остановить всё это. Это безумие.

Вы называете себя убеждённым пацифистом с детства. Расскажите, как формировались ваши взгляды?

— Во-первых, в детстве я был драчун. Страшный. Я был страшный драчун. И меня даже боялись во дворе. И однажды я чуть не убил мальчишку, то есть была страшная драка. Я схватил камень и хотел ударить его. И в этот момент пришло осознание такое, и я ударил в землю рядом с ним этим камнем. И в это мгновение у меня просто пришло сознание, что я мог убить человека.

Это очень сильно повлияло потом на мою жизнь. Я даже не служил в армии, но я был счастлив, что я не попал в армию, потому что с того момента у меня сложилось такое… Дальше я в драках уже не участвовал, или даже если была какая-то драка, только защищался и никогда уже людей по лицу не бил. И у меня было уже табу. То есть это мне навсегда это запало. И я понял, что не я дал эту жизнь этому человеку, и Господь ему даровал эту жизнь. И я не имею права, не имею права её отнимать.

Кстати, вот у меня было одно видение очень интересное. Это было как раз 12.12.12. В эту ночь мне приснился сон. Как раз в Уфе проходил конгресс, конференция всех кинопрокатчиков. А ночью мне снится сон, что матрица взаимоотношений между людьми изменилась. То есть мы вошли в новое тысячелетие. И теперь матрица является… Если раньше это была пирамида, то есть царь отвечает за свой народ и так далее, и вот как бы народ внизу, и ответственность перед Богом нёс за всех царь, то сейчас матрица — это сеть.

То есть прямо во сне мне Господь показал, что каждый человек сам лично отвечает перед Господом за всё, что он думает, говорит и делает. И поэтому в новой матрице солдат имеет право не слушать приказ, если он зверский. В новой матрице взаимоотношений между людьми солдат имеет право не исполнять приказ генерала.

Тот солдат, который идёт, он уже не отмажется, он лично будет отвечать перед Богом. Уже генерал тут ни при чём — всё изменилось. Мы вот в киношколе, у меня же дети были 15 там, 12 лет, я за ними наблюдал, я удивлялся — они очень эмпатичные, у них очень открытое сердце, и у них нет агрессии. Вот те дети… Мне даже мой психолог, который помогает мне выжить, она мне говорит, смеётся, а дочка ей сказала, ей было 15 лет: «Мама, перестань переживать. Вот вы все уйдёте, и всё будет нормально». То есть вот наше вот это всплошь агрессивное поколение, понимаете? А дети нет, дети совсем другие.

Вы говорите, что лютая агрессивность россиян зарождается ещё в семье. А что такое происходит в семье, что порождает агрессию?

— Я даже фильм об этом сделал. Он сейчас в монтаже, называется «Без слов». Когда я начал работать, у меня перед съёмками было такое чувство, что идёт война. Это было ещё до войны, это был двадцатый-двадцать первый год. И у меня было полное ощущение на тонком плане, как будто бы силы зла и силы света воюют между собой.

И тогда мне пришло понимание, почему вот в двадцатые, двадцать первые годы великие люди ушли, такие мощные, вот прямо подряд они все разом ушли. И у меня возникло ощущение, что Господу нужна эта помощь этих людей там, чтобы победить тьму. И я написал вот этот фильм «Без слов». Суть заложена в том, что когда ребёнок растёт в семье без любви, когда родители не любят друг друга, изменяют друг другу, дерутся, муж пьёт или ещё что-то, ребёнок вырастает без любви. Он не знает, что такое любовь. Он вырастает в этой постоянной агрессии.

Таким образом возникает вот этот вот агрессивный фон. Я считаю, что сейчас происходит смена тысячелетних ценностей. Если между столетиями меняются столетние ценности, то сейчас меняются тысячелетние ценности. И когда мы поклонялись золотому тельцу, возникла современная форма политики, банковской системы и так далее. Вот этот ссудный процент, ростовщичество — это всё умерло. И вот этот старый мир — там же старпёры все, средний возраст 70 лет, они по-другому жить не могут, у них в голове только деньги. Они не хотят уходить.

И поэтому всё дошло до войн, до кровопролитий. Это же попущение. Господь попустил эти войны для того, чтобы мы вразумились, осознали, поняли, что происходит. А всё кроется в семье. Да, только в семье. Вот есть такой очень интересный учёный, каббалист Михаил Лайтман. Он говорит, что эгоизм в нас настолько страшно сидит, что вот этот эгоизм наш готов на всё. Но сейчас же есть шанс — появился искусственный интеллект и так далее. Технологии достигли своего апогея, что человеку можно заниматься только духовностью.

А вот наша проблема, кстати, России. Мы же не покаялись за всё, что мы натворили. Вот оба моих прадеда были репрессированы. Одного без суда и следствия расстрелял комиссар Каширин. В Белорецке, где была моя киношкола, была улица комиссара Каширина, а он без суда и следствия 14 человек расстрелял. Мой прадед был старшиной племени. Они просто не хотели, чтобы красные приходили к ним в село, они не воевали с ними никак. Просто Каширин сказал: «Приходите на сходку». Они пришли, он их на сходке всех 14 человек расстрелял.

И сейчас то же самое творится, потому что нет покаяния. Мы не можем покаяться за ту гражданскую войну, которую мы устроили, ещё убивая друг друга, брат брата убивая в двадцатые годы. Вот сейчас это в истории как бы до сих пор не признанный факт, например, что башкир уничтожали — 60% башкир было уничтожено после восстания Заки Валиди. Старики, дети, деревнями целыми уничтожали. Геноцид башкирского народа существует, но история об этом умалчивает.

Когда вы учились во ВГИКе, чувствовали ли вы, что в российском кино есть пространство для свободного высказывания?

— Я поступил во ВГИК в девяносто третьем году, когда всё рухнуло. И это была осень. Тогда была страшная война в Москве, захватывали Белый дом, телецентр. У нас были рации киношников. Мы слушали эти все полицейские линии, там они друг друга материли: «Я тебя найду, я тебя убью» и так далее. Это был какой-то кошмар.

Но свобода была абсолютная. Там курили везде во ВГИКе. Просто выходили в аудиторию, в коридор. «Стекляшка» — это было место, где сидели выпивохи. «Чердак» — это было, где курили анашу, а в туалете кололись героином. Такая свобода была, что это было безумие какое-то. Но потом быстро ФСБ это всё поняли. Они объявили конкурс на лучший фильм против наркотиков. Там все честно написали всю правду, и их всех сразу арестовали и всех посадили. Как-то навели порядок, но продолжали также курить.

Мне вообще повезло в жизни, потому что что в училище, что в «Казахфильме», что во ВГИКе я учился в самые свободные времена. И к нам мастера относились как к равным. И никогда я не ощущал на себе какого-то давления. И поэтому все мои сценарии они были о свободе всегда, о любви, о свободе. И поэтому я не мог… Мне даже один аксакал сказал: «Тебе надо уезжать». Это было давно, ещё в седьмом году где-то. Потому что тебе всё равно не дадут снимать.

Что в Башкирии, что в Москве я участвовал во всех конкурсах, но ни одного моего сценария не приняли. Даже мультфильм у меня был, кстати, когда бомбили Белград силами НАТО, у меня родился антивоенный мультфильм. Я написал этот сценарий, мне написали рецензии Станислав Михайлович Соколов, Юрий Норштейн. И так мне и не дали его сделать.

Поэтому это было очень свободное время. Я потерял диплом, потом поехал восстанавливать, и сейчас ВГИК изменился. Сейчас он стал полностью как детский садик. Мне очень повезло. Очень, конечно, не просто жить, когда ты свободно мыслишь, а ты всё время неудобным становишься.

Почему Путин начал эту войну?

— Вообще я считаю, что если врач, допустим, у него умирают пациенты, он плохо работает, он профнепригоден. Если политики доводят ситуацию до войны, это означает о том, что они не на своём месте, они профнепригодны. И я считаю, что должен быть такой закон. Если ситуация дошла до войны, значит, эти люди должны уйти. Политик, довёдший ситуацию до войны, — это профессионально непригодный человек.

Вы открыли свою киношколу для детей в Белорецке. Расскажите подробнее об этом проекте.

— Когда глава района был мой друг, и тогда был ковид, я позвонил, он говорит: «Да, конечно, приезжай». Я говорю: «Давайте киношколу откроем». Он говорит: «Давай». Но я говорю: «Только давайте откроем государственную киношколу, чтобы если я уволюсь, она была государственного образца».

Мы переписали устав музыкальной школы, добавили туда все предметы по кино. Я написал программу на пятидесяти страницах. Профессора ВГИКа написали рецензию на программу, она была рассчитана на 2 года. И начали заниматься с детьми. Детям очень нравилось. Самое главное, я понимал, что в современное время надо, чтобы дети сразу видели результат. Поэтому любимое занятие у них было — мозговой штурм, когда за полчаса надо было написать сценарий, который можно снять здесь же и сейчас.

Сначала было 40 детей, потом осталось 12 — самые влюблённые в кино. Мы писали, читали все вместе, голосовали, и самый лучший сценарий тут же снимали. И вечером я монтировал, и ночью в YouTube выкладывал готовый фильм. Условие было — не больше минуты, чтобы успеть за один день.

Дети — они же фантазёры. Я просто был счастлив. Я работал по 20 часов. Но я не уставал вообще. У меня было это состояние беспричинного счастья, когда ты бежишь на работу в 9:00 утра, идёшь в 2:00 ночи обратно, и ты просто летаешь.

В июле двадцать четвёртого года вы потеряли все свои документы. Как вы это восприняли и что делаете теперь?

— Меня же ещё и гражданства лишили, точнее, не подтвердили. То есть я теперь потерял все документы и плюс ко всему я ещё и не являюсь гражданином Российской Федерации, оказывается. Ну, это всё логично. Это было в девяносто втором году. Мы разменивали родительскую квартиру. Я выписался, и тогда у меня такое ощущение было — ну такой нигилизм. Мне 21 год. Я такой: «Человек не должен иметь документов».

Я взял паспорт, военник, дипломы, сложил кучу — костёр прямо на балконе — и всё это спалил. Потом поступил во ВГИК, мне говорят: «Слушай, а где у тебя паспорт?» Я говорю: «Нету». Первый год я был вольнослушателем. А потом эта моя жажда свободы отразилась через 33 года здесь, в Черногории. Я потерял документы, поехал в консульство, и вдруг мне трижды приходит отказ. Значит, я не являюсь гражданином Российской Федерации.

Оказывается, 6 февраля девяносто второго года кто не был прописан в СССР, они автоматически потеряли гражданство. Таким образом я стал апатридом — человек без гражданства. Ну и подал документы на предоставление убежища как апатриду. Ну и политические мотивы. Я здесь уже несколько антивоенных фильмов снял. Фонд «Пристанище», я им очень благодарен. Если бы не они… Я приехал же с одним рюкзаком, у меня было в кармане 70 евро. 3 года вот работаю на стройке, но параллельно что-то снимаю.

Вы продолжаете снимать и писать картины в Черногории. Что изменилось в вашем художественном языке после отъезда?

— Очень сильно изменился. В живописи мне проще, потому что это более абстрактное искусство. А в кино я несколько фильмов снял до войны ещё в России, и я до сих пор не могу их смонтировать. Чтобы монтировать, надо словить себя в состоянии благости. А я никак не могу в себе раскопать этот знак плюс. Я как сажусь, у меня просто руки опускаются.

Потихоньку идёт монтаж. Надеюсь, что смогу их собрать, потому что у меня документальный большой фильм, два игровых полнометражных — они все полностью сняты, только вот монтаж.

Есть ли у искусства ответственность в момент войны? Должен ли художник занимать позицию или достаточно просто честно работать?

— Здесь очень точно ответил Пабло Пикассо, когда его спросили про «Гернику». Он сказал: «Это не я сделал, это вы сделали». Вот это, я считаю, самый честный ответ. Картина должна быть со знаком плюс, должен быть свет в конце тоннеля. Я сейчас с радостью монтирую фильм про девушку с ДЦП, как она рисует картины, потому что я хочу рассказать о мире.

Агрессия рождает агрессию. Смертоубийство рождает смертоубийство. Почему я всегда любил, уважал и безумно любил Алексея Навального — потому что в какой-то момент он это осознал. Он вернулся, потому что по-другому он поступить не мог. И он приехал с любовью. Он любил простых людей. Я очень надеюсь, чтобы Болотную площадь переименовали в его честь, потому что он там начинал.

Что страшнее для художника: цензура государства или самоцензура?

— Самое страшное для человека — это личная самоцензура. Потому что когда есть государственная цензура, величайшие наши фильмы были созданы именно тогда: фильмы Рязанова, Данелии, Гайдая, Тарковского. Когда есть внешняя цензура, твой мозг начинает работать на высших вибрациях, ты должен обойти её. Это проще. А вот когда у тебя личная цензура внутренняя, этика — это сложнее.

Для документалиста этика важна. Мой мастер, Александр Степанович Кочетков, снимал фильм про полярника, который погиб, провалившись под лёд. Он хотел сделать фильм для его сына. Но когда приехал в семью и увидел, что там другой мужчина и ребёнок называет его папой, Степанович отказался от фильма. Он сказал: «Я не хочу разрушать семью».

Как изменилась ваша личная вера в людей за последние годы?

— Наоборот окрепла, потому что я встретил столько светлых людей здесь, в Черногории. Сами черногорцы всё понимают и с огромным уважением относятся. На войне проявляется ярко то, что в миру не видно. Человек увидел всё зло, он осознал, он уехал. Только глупый человек не меняет своего мнения.

Что для вас эмиграция — временное или окончательное решение?

— Все мои дети там, все мои родственники там. Не знаю, но лет 10 я точно не вернусь, потому что убеждён, что мне всё равно не дадут там работать. Надо учиться заново жить здесь и здесь что-то делать.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь потери смысла жизни. Когда началась война, я потерял смысл жизни. Я не понимал, зачем я живу, потому что я верил в свободную, миролюбивую Россию.

О чём мечтаете?

— У меня есть идея, мы уже начали над этим работать с итальянцами. Моя задача в этой жизни — это создать город мастеров. Это игровой город на юге Италии, где будут мастер-классы на современных технологиях, где город превращается в пространство созидания. И каждый в любой точке мира может в этом участвовать.