США сперва похитили Мадуро, а теперь убили Хаменеи. Путин тоже в опасности? И по какой логике Трамп выбирает себе жертв?

Объясняет Александр Баунов

Сперва Мадуро, теперь Хаменеи — кто дальше? Дональд Трамп продолжает насильственным путем устранять лидеров стран, которые ему неугодны. Более того: все они были диктаторами и все активно придерживались антизападной риторики, противопоставляя свои режимы гегемонии США. Примерно этим же порой занимается Владимир Путин. Находится ли теперь он в опасности? И что новая война на Ближнем Востоке означает для России, которая вообще-то давний союзник Ирана? На эти вопросы отвечает старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Александр Баунов.

Даже когда мир в огне, «Медуза» остается рядом с вами. Мы помогаем понять, что происходит. Пожалуйста, поддержите нашу работу!

После гибели Али Хаменеи от совместных американо-израильских ударов Владимир Путин оказался в трудном положении. Он, как мы помним, молился за Дональда Трампа, чтобы тот живым добрался до президентского поста. В итоге, получается, Путин молился за убийцу своего союзника, главы суверенного государства, его официального «духовного лидера» — в то время как Россия противостоит Западу по линии духовности.

Арест и вывоз Николаса Мадуро в Москве с трудом, но стерпели. С критикой выпустили Сергея Лаврова и МИД, которым после прихода Трампа в Белый дом делегирована антиамериканская риторика. Путин и Кремль от резких оценок тогда воздерживались. Отчасти потому, что Западное полушарие в доктрине Трампа — это полушарие США. То есть, признавая за ними сферу влияния там, можно попробовать получить схожую сферу влияния у себя в регионе. И потому что арест и вывоз все-таки не убийство.

Нынешние события происходят в том, что Россия может считать «своим полушарием» и до некоторой степени своей сферой влияния, — в стране БРИКС. Здесь американцы убивают лидера, с которым только что вели переговоры.

Смерть Муаммара Каддафи в 2011 году стала поворотным моментом в российской политике и формальным поводом для решения Путина вернуться в Кремль на президентский пост (которое, конечно, зрело и так) и одним из важнейших обоснований нового антизападного курса. Путин много раз повторял: сами приглашали Каддафи в столицы, пожимали ему руку, признавали главой страны, а потом с легкостью дали убить. К убийству Каддафи он в свое время возвращался так же часто, как теперь к теме «госпереворота в Киеве», где центральной жалобой тоже было западное коварство: «сами подписали, а потом дали изгнать».

Но Виктора Януковича, как и Башара Асада, хотя бы удалось спасти. А тут — первое со времен Каддафи убийство главы государства на посту. Путин дважды за два месяца не справился с ролью спасителя хотя бы жизни союзного диктатора — пусть даже о таком спасении его и не просили. Причем убийца старого идейного и политического союзника — это другой намечающийся идейный союзник, Дональд Трамп.

О чем говорит реакция России на убийство Хаменеи

В отличие от похищения Мадуро, Путин выступил с жесткой оценкой уничтожения Хаменеи. Телеграммой, опубликованной на сайте Кремля, он выразил глубокие соболезнования в связи с убийством верховного руководителя Исламской Республики Иран Сейеда Али Хаменеи и членов его семьи, «совершённым с циничным нарушением всех норм человеческой морали и международного права».

Телеграмма сама по себе сухой жанр, в ней, в отличие от ответа на вопрос или видеообращения, нет интонации — ни гнева, ни возмущения. Но главное в телеграмме Путина — это то, что в ней не сказано, а именно: кто убил Хаменеи. Кандидатов минимум два — Израиль и США. И Путин выразился так, чтобы избежать прямых обвинений в адрес Дональда Трампа.

Путин дважды с начала года попал в сложное положение перед своими союзниками и Глобальным Югом — от имени которого Россия вызвалась говорить. Он сделал ставку, что Трамп — иной президент США, не такой, как все; возложил на сближение с ним серьезные надежды. Теперь ему не просто выйти из этих особых отношений, не поставив под угрозу дружественный нейтралитет Трампа в конфликте между Россией и Украиной и на переговорах.

Для схожих сложных случаев Россия давно использует режим нескольких политических языков. Например, когда дружественный военный режим Мьянмы уничтожал рохинджа, Москва в целом была с режимом, но Рамзан Кадыров выступал в защиту мусульман рохинджа и обвинял мьянманскую армию в геноциде. Позиция Кадырова и некоторых других официальных мусульманских спикеров внутри России намного жестче официальной и по отношению к Израилю. А после ареста Мадуро МИД России выступил с классическим антиимпериалистическим антиамериканским заявлением, в то время как Кремль промолчал. МИДу в нынешней конфигурации вообще делегирована критика США, в то время как Кремль строит с ними особые отношения.

Заседание российского Совбеза, которое было окружено молчанием в прессе, 27 февраля, несомненно, было посвящено войне против исламского Ирана. Вскоре появилось жесткое заявление МИДа, но в этот раз Путин тоже не промолчал. Его высказывание без прямых обвинений Трампа и США выглядит даже слабее, чем то, что он говорил после убийства ВВС США иранского генерала Сулеймани 2 января 2020 года. То заявление было сделано в неофициальной форме и обстановке «взяли и убили генерала иранского, совсем охамели». Но и тогда Путин — что характерно — не упомянул уходящего президента Трампа и даже США.

Эти умолчания отлично характеризуют Путина в роли weak strongman — лидера, который гордится силой и отсутствием ограничителей, но в действительности не может себе позволить словесно задеть американского президента, уничтожающего его союзников.

Впрочем, у российского режима есть все условия, чтобы дистанцироваться от опасных связей.

Хотите понять, что происходит в Иране? Очень скоро в издательстве «Медузы» выйдет второе издание книги Никиты Смагина «Всем Иран» — важнейшая книга об этой стране. Вы можете оформить предзаказ уже сейчас.

Почему после похищения Мадуро и убийства Хаменеи Путину все равно ничего не угрожает

В Кремле прекрасно понимают, что Трамп атаковал Иран не как союзника России, а как отдельную цель. Тем более не как представителя «оси зла» со столицей в Москве. Ненависть Трампа к Ирану и лично к Хаменеи восходит к давним временам и вполне самодостаточна.

В отношении России и тем более лично Путина он не испытывает ничего похожего. Трамп не рассматривает Иран и Россию как единое целое, а в Хаменеи не видит продолжение Путина. А значит, нападение США на Иран — это не проекция неприязни Трампа ни к Путину, ни к России, ни даже к диктатурам вообще.

Официальный новый курс США больше заботится о демократизации европейских союзников, препятствующих приходу к власти идейных союзников нынешней администрации, чем враждебных автократий, к которым и раньше относились спокойно. Мадуро, Хаменеи и Путин для Трампа — не часть одного ряда из мемов «кто следующий», так же как атака на Иран — пока еще не прокси-нападение на Россию.

Слишком энергично поддержать Иран — это открыто выбрать сторону врагов Трампа, попасть в поле его ненависти, стать стороной конфликта. Это значит подорвать ценный нейтралитет США в российско-украинской войне и возможное спасение от санкций. Это явно не та стратегия, которую Кремль избрал для отношений с Трампом. Путин явно не хочет подталкивать Трампа к тем многочисленным американским политикам, для которых Путин и Хаменеи давно в одном ряду.

Почему методы Трампа похожи на методы Путина

Для Трампа война против Ирана слабо связана с давлением на Россию, но это не значит, что в Кремле смотрят на происходящее отстраненно. В России первое лицо окружает аура сакральности и неприкосновенности. Убийство лидера на посту — неприятное напоминание, что такое вообще возможно. Ведь статус первого лица должен быть сакрален в глазах подданных, его неприкосновенность строится годами внутри страны и в международных отношениях. А потом приходит кто-то, для кого она ничего не значит, и бомба в секунду уравнивает священную фигуру с простыми смертными.

В понятийной картине Путина допустимо убивать предателей и приравненных к ним оппозиционеров, но даже неприятный глава вражеского государства — словно глава вражеского клана у соперничающих мафиозных групп — до некоторой степени защищен неписаными и писаными правилами. И даже простым фактом контактов боссов друг с другом.

Путин, хотя и использует уличную брань в адрес Зеленского, избегает пока даже символической попытки его ликвидации — например разрушительных ракетных ударов по офису президента. Российским чиновникам даже приходится оправдываться по этому поводу, в том числе после уничтожения Хаменеи. Важнейший элемент этого объяснения — сам факт переговоров.

Более жесткое, по сравнению с путинским, заявление МИД по поводу атак на Иран сконцентрировано именно на том, что «атаки вновь осуществляются под прикрытием возобновившегося переговорного процесса» и «вопреки доводившимся до российской стороны сигналам». Это «вновь» отсылает к Венесуэле, где захвату Мадуро тоже предшествовали переговоры между ним и Трампом лично, а также между администрациями.

Когда умер Каддафи, Путина особенно задело, что его смерть допустили и одобрили те же люди, которые общались с ливийским лидером как с главой государства, вывели его из изоляции, «жали руки». Переговоры на высшем уровне, таким образом, не препятствуют устранению, а могут обрамлять его. И переход от одного к другому — стремителен.

Россия тоже ведет переговоры, результат которых может не устроить американского президента-посредника. Для него, как выясняется, переговоры без официального прекращения могут обернуться арестом визави или физическим уничтожением, а потом продолжаться под бомбами.

Фраза постпреда РФ в ООН Василия Небензи о том, что Россия не получала сигналы о заинтересованности Израиля в войне, звучит как жалоба на обман: говорили, что собрали войска не чтобы нападать, а чтобы припугнуть, и напали — в общем, опять «обманули, надули!». И если Москва передавала эти сигналы Тегерану, то это очередной провал посреднической миссии России.

Но ведь Россия и сама требует от Украины вести переговоры именно под огнем, и она сама отрицала свою заинтересованность и намерение вторгаться в Украину, собрав войска на ее границах. Но коварство всегда заметнее в глазу ближнего.

Кажется, что в действиях Трампа нет никакой логики. Но все же она есть

Вероломство Запада нашло очередное подтверждение. Но это не значит, что Кремль напрямую примеряет иранскую ситуацию на себя или чувствует свою беспомощность по ее поводу. Пусть критики ставят антизападных диктаторов в один ряд, сами диктаторы совсем не обязательно видят себя частью одного ряда.

«Ось зла» устроена сложно. Военные обязательства, существующие с 2023 года между Россией и КНДР, отсутствуют между Россией и Ираном. Россия гораздо теснее ассоциирует себя с Китаем, как великая ядерная держава, чем с так и не перешедшим ядерный порог региональным Ираном. Путин, который ищет доказательства, что правильно начал СВО, может увидеть одно из них в судьбе Ирана. Ведь тот не отодвинул угрозы от своих границ, позволил окружить себя американскими базами и недружественными правительствами.

Тем не менее российский режим выстроил свою стратегию на инаковости Трампа, его отличии от предшественников в Белом доме — как демократических, так и республиканских. Вопреки этому видению Трамп — хоть и объявил новую внешнюю политику, основанную на экономических интересах и интересах безопасности США, а не на поддержке демократии во всем мире, — в итоге действует в русле американского демократического глобализма.

Жестокий удар по очередной суверенной диктатуре подрывает российскую стратегию, связанную с надеждами на политическую революцию Трампа. Он усиливает внутри российского руководства позиции скептиков-детерминистов, которые считают, что противоречия с Западом, и в частности с США, непреодолимы и их недружественная политика в отношении России так или иначе предопределена.

Хотя в Кремле напрямую не ассоциируют себя с Ираном, устранение иранской верхушки в очередной раз ставит во внутренней российской политике вопрос преемничества на случай внезапного вычитания первого лица из конструкции режима. Невольное «зырканье глазами» усиливается. Хотя глава режима не собирался заниматься трансфером власти, высшие чиновники и элитные группы могут начать прикидывать свою стратегию на этот случай.

Тем более что в Иране, как и в Венесуэле, Трамп, похоже, пытается опираться при смене режима не только на оппозицию, но и на часть номенклатуры. Устраняют первое лицо, ликвидируют, если нужно, других непримиримых и пытаются говорить под угрозой уничтожения с оставшимися. От них добиваются выполнения нужных условий, одновременно призывая народ брать власть в свои руки.

В совместной атаке Трампа и Нетаниягу на Иран в мировом общественном мнении справедливо видят очередное доказательство разрушения миропорядка и торжества права сильного. Если администрации Буша припоминали пробирку в руках Колина Пауэлла на трибуне ООН и попытку охмурить мировое сообщество накануне войны с Ираком, Трамп даже не пытался никого убеждать. Он не искал одобрения ни в конгрессе, ни тем более в ООН.

Он не озаботился не только пробиркой, но и непротиворечивой логикой. Полгода назад он рапортовал, что ядерная и ракетная программа Ирана отброшена в ходе летних атак далеко назад, а сейчас обосновывает необходимость войны тем, что Иран как никогда близок к созданию атомной бомбы. При этом, в отличие от кампании 2025 года, бомбят цели скорее связанные со сменой режима, чем с программами оружия массового поражения.

Резкий переход от театрализованного миротворчества «остановил много войн» к запуску новой собственными руками никак не объяснен и вообще не выглядит для инициатора проблемой. Трамп действует как человек, который одинаково безразличен и к войне, и к миру, но неравнодушен к успеху, в его случае выраженному в рейтингах поддержки и эффектных отчетах в соцсетях.

Мир или война — средство для одной и той же цели, так же как для Путина всё от либерализации до сталинских практик — средство удержания власти. Точно так же сочетаются декларативный прагматизм и реализм фракции MAGA, которая отказалась от демократизации и госстроительства за рубежом, и классические для США, в том числе вооруженные, действия по смене авторитарных режимов и риторика освобождения народов от диктатур.

Мировой институциональный порядок кажется окончательно умершим. Тем не менее одна из его важных основ все же пока устояла. Трамп отказывается провозглашать своей целью экспорт демократии, а называет ею выгоду Америки и устранение угроз. Однако реальным ударам, как и раньше, подвергаются авторитарные режимы. Не всегда самые долгие или репрессивные, а скорее наиболее неугодные, одиозные и наименее защищенные — например, ядерным оружием. Уязвимые именно за счет внутренней институциональной хрупкости, дефицита легитимности, свойственной автократиям.

Новая американская администрация, в отличие от предыдущих, выступает с угрозами в адрес как автократий, так и демократий — Гренландии, Дании, Мексики, Канады, ЕС. Это выглядит неслыханно. Предлог используется один и тот же — безопасность и интересы США.

Но нет ни малейшей институциональной возможности, никакой легальной или понятийной рамки, чтобы применить против демократических режимов силу. Во-первых, потому что такие государства не угрожают США и их союзникам (редкое исключение — угрозы Израиля авторитарным союзникам США на Ближнем Востоке или его действия против в целом демократического Ливана).

Во-вторых, оправдать атаку на демократические страны вроде Дании или Канады, как выяснилось, нереально даже для Трампа. Хотя автократии буквально оказываются в упомянутой роли weak strongmen — ужасно хрупкими внутри.

Ослабленная легитимность авторитарных режимов оказывается важной, если не главной угрозой их безопасности, в случае появления таких несистемных игроков, как Трамп. По этому признаку Россия действительно находится в одном ряду с Ираном, Сирией и Венесуэлой, а значит, Путин и правда лично переживает драму Асада и Каддафи, а теперь — Хаменеи.

Александр Баунов