«Шанхай, над адом воздвигнутый рай!»

Беседа о китайском писателе Му Ши-ине и Шанхае 1930-х годов

«Париж Востока» — так называли Шанхай 1930-х годов. Летописцем шанхайского «золотого десятилетия» стал китайский писатель Му Ши-ин (1912–1940). Его экспериментальные городские новеллы проникнуты болезненной иронией и смутным ощущением конца эпохи. Издательство книжного магазина «Желтый двор» впервые публикует рассказы писателя на русском языке. По этому случаю издатель Платон Жуков и переводчик Виталий Андреев обсудили эпоху джаза, незаслуженно забытых китайских писателей и головокружительный ритм современной жизни.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Му Ши-ин. Шанхайский фокстрот. СПб.: Издательство книжного магазина «Желтый двор», 2026. Перевод с китайского Виталия Андреева

— Первым делом должен спросить: Му Ши-ин много пишет об усталости, о сумасшедшем ритме современной жизни. Человек, утверждает он, «бежит наперегонки с бездушной паровой махиной». В его рассказах город выматывает людей. «В один прекрасный день я упаду замертво на полпути!» — восклицает один из героев.

С тех пор мало что изменилось — вот уже сто лет мы переживаем лихорадку современной жизни. Сегодня попытке справиться с этим посвящены целые литературные жанры вроде «теплых книг» или селф-хелпа. Но когда об этом писал китаец в начале 1930-х годов, откуда у него были эти идеи?

— Да, Му Ши-ин делает особенный упор на скорости ХХ века. Его интересовала современная городская жизнь, всякого рода ощущения, приемы кинематографа, достижения техники, модные вещицы. Тогда это была экспериментальная проза — поток наблюдений, чувств, ассоциаций, зрительных образов.

Писатель принадлежал к кругу литераторов, которых позднее окрестили «шанхайскими модернистами», сами же они относили себя к «школе новой чувственности». В чем-то они подражали японским, европейским, американским и советским образцам, в чем-то были совершенно самобытны.

О том, что в Шанхае были такие писатели, мировая общественность узнала только в 1990-е годы.

— Как так получилось?

— В довоенное время Шанхай и Пекин (известный тогда как Бэйпин) находились в определенном соперничестве. Пекин был академическим и интеллектуальным центром, а Шанхай — литературной и издательской столицей, где собиралось молодое поколение литераторов. А чем обычно занимается молодое поколение? Противопоставляет себя старому и начинает издавать журнал. Издательское дело, книги, альманахи, модные журналы с картинками — в 1920-е и 1930-е годы шанхайская литературная жизнь расцветает. На книжных полках можно было найти что угодно — мировую классику, последние новинки, советский авангард. Переводы, как правило, выполнялись с японского языка.

Здесь же жил главный мэтр китайской литературы Лу Синь. Мэтр выбрал город не просто так: Шанхай был близок японской литературе. Интеллектуальный обмен между Китаем и Японией шел вовсю, несмотря на напряженную политическую обстановку.

Что касается Му Ши-ина, то он родился в 1912 году в Шанхае, на территории Французской концессии, в семье крупного финансиста и банкира, получил прекрасное образование. В Шанхае 1930-х годов Му Ши-ин был очень известен и как писатель, и как публицист, однако его слава угасла вместе с «золотым десятилетием» Шанхая — все это закончилось, когда японские войска вошли в город.

После войны Шанхай оказался в своеобразной опале из-за своего фривольного прошлого. К шанхайской школе сложилось пренебрежительное отношение. Этих писателей не упоминали. Политический и культурный центр страны сместился в Пекин. В центре китайского литературного канона оказались писатели совершенно другого толка — Лу Синь, Лао Шэ, Мао Дунь.

— А что случилось с самим Му Ши-ином?

— Му Ши-ин работал главным редактором прояпонской литературной газеты «Гоминь жибао». В 1940 году в возрасте 28 лет он был застрелен двумя неизвестными у офиса газеты. Вероятно, как коллаборационист, пособник марионеточного режима Ван Цзин-вэя. Впрочем, об убийстве писателя известно мало, существуют и другие версии.

— Знаю, что не только модернисты канули в Лету. После войны исчез целый пласт довоенной шанхайской популярной литературы самых разных жанров: детективы, мелодрамы, комедии, социальная сатира. Она имела убаюкивающее, эскапистское свойство, стремилась развлечь читателя в это беспокойное время. Радикально настроенные критики окрестили ее литературой «уток-неразлучниц и бабочек» — это были два популярных романтических образа — и списали со счетов как сентиментальную коммерческую чепуху.

— Да, в том числе. В полемике китайские интеллектуалы еще до войны ввели термин хайпай — шанхайский стиль. Критики этого стиля подчеркивали, что идеологически литература шанхайской школы никак себя не проявляет, что она пуста сама по себе. Ничему не учит, только развращает.

— Разврата в Шанхае и правда хватало. Какой-то город-мираж: полицейскими там были сикхи, джазменами — американские негры и филиппинцы, роль хостесс и танцовщиц в кабаре часто отводилась русским девушкам-белоэмигранткам. У Му Ши-ина встречаются, например, «падшие славянские княжны, танцующие негритянскую чечетку».

— На самом деле мы плохо себе представляем Шанхай тех лет. Это был невообразимый центр развлечений. Не десятки — сотни ночных заведений. Около четырехсот дансингов и кабаре, причем во многих из них еще и казино были — отдельно об этом даже не упоминалось, это подразумевалось само собой. Всем правил азарт, бесконечный поиск острых ощущений. Ритм у города был такой, что в этой ночной гонке невозможно было не участвовать.

Му Ши-ин был плотью от плоти этого города — завсегдатай ночных клубов и, по свидетельству современников, отменный танцор. Сцены ночной жизни у него выполнены со знанием дела и описаны очень лично.

— В прозе Му Ши-ин уделяет особое внимание соперничеству мужчин и женщин. Это соперничество принимает характер военных действий или спортивного состязания. Каждую ночь открываются двери ночных клубов и начинается ожесточенная борьба. У каждой стороны своя тактика, свой конек, свое слабое место. Когда такие легкомысленные вещи, как танцы, описывают подобным образом, становится не по себе.

— Да, и повсюду в книге мы сталкиваемся с этим напряжением между желанием любви и невозможностью любви. Они без конца соперничают, но любовь оказывается для них недосягаема. Есть лишь декорации — все то, что должно эту любовь обрамлять. Это отдельный мотив мушииновских рассказов.

Тогда это настроение витало в воздухе: наступление современности породило прежде всего кризис возможности любить. Об этом же писали и американские модернисты — Дос Пассос, Хемингуэй. Му Ши-ин прекрасно владел английским и был знаком с их творчеством очень хорошо. Даже работал над переводом «Прощай, оружие» на китайский.

Но что же спасает этих отчаянных молодых людей? Их спасает встреча — ну или не-встреча. Сначала встреча, а потом, скорее всего, горечь разлуки. Примерно как в «Чунцинском экспрессе» и других фильмах Вонг Карвая — в них близкая по духу городская меланхолия, но из гонконгской жизни.

С другой стороны, не стоит так уж серьезно относиться к пессимистичным нотам в прозе Му Ши-ина. Это ловушка, здесь есть элемент пародии. Например, в одном из любимых моих рассказов «Pierrot» герой все время идет на конфликт — с единомышленниками, толпой, семьей, обществом, — но этот конфликт принимает гипертрофированные, карикатурные черты.

— В рассказе «Pierrot» ecть один фрагмент. Герой страдает от разлуки с возлюбленной Рурико и приходит в гости к товарищам, чтобы забыться в дружеской беседе. И видна умопомрачительная каша, которая творилась в головах у героев:

«Последовательность разговора была следующей: от тапочек до сигарет, от призов за сигареты марки „Бетель“ к авиационной лотерее, от авиационной лотереи к печальному образу Чарли Чаплина, от печального образа Чарли Чаплина к Лорелу и Харди, от Лорела и Харди к американской культуре, от американской культуры к линиям бедер у американок, к живописи Цугухару, прерафаэлитам, средневековой архитектуре, затем к Шекспиру, Тургеневу, сифилису Маяковского, методам диагностики гонореи, методам борьбы с гонореей, печалям современного человека, Октябрьской революции, вопросам содержания и технике создания романа, унынию в эпоху упадка, Гарбо и ее хриплому голосу, физиологическим причинам хрипоты...»

Из этого пассажа и остальных рассказов видно, что китайцы в то время увлекались буквально всем: английскими декадентами, коммунистическими идеями, теннисом, автомобилями, советским авангардом, виски с содовой, боями самолетов в воздухе...

— Конечно, шанхайский колорит служил неиссякаемым источником вдохновения. Но еще Му Ши-ину было важно найти новый язык, чтобы отобразить эти сумасшедшие перемены, а для писателя-модерниста, как верно заметил профессор Алексей Иосифович Жеребин, синтез не ограничивался ничем. Что и откуда брать было не так важно — мешали абсолютно всё.

— Это кинематографический прием?

— Отчасти. Шанхай был родиной китайского кинематографа и производил сотни фильмов, в том числе ремейков голливудских лент. Надо понимать, что это был докодексовый Голливуд, в котором эстетика стояла выше этики и все было возможно.

Му Ши-ин, кстати, остался в истории китайского кинематографа как автор шестиглавного труда «О монтаже», так и не оконченного. Это была одна из его последних работ. У него встречается техника мозаического монтажа, близкая по духу кино, — еще она встречается, к примеру, у раннего Мандельштама.

Поздние рассказы все больше напоминают мозаику. Его самое известное произведение — новелла под названием «Шанхайский фокстрот» — чистый текстовый монтаж, попытка подражать джазу, воспроизвести джазовые секвенции. Идеальное чтение для современного читателя, у которого клиповое мышление (смеется).

— Честно говоря, меня пугает эта книга. На первый взгляд, это сборник рассказов о золотой молодежи с характерным для эпохи джаза carpe diem — смесью из возбуждения, азарта, меланхолии, тревоги. Но если присмотреться, понимаешь, насколько эти люди потеряны и уязвимы. Старый мир еще не ушел, а новый уже здесь. И между ними видна эта пропасть — рикши и гоночные автомобили на одной улице. Роскошные дансинги и ветхие лачуги. Французские булочки, которые стоят как месячная зарплата работяги-пекаря, который их печет. Му Ши-ин редко где пишет об этом прямо, но незримо это напряжение присутствует везде. Это похоже на чудовищный социальный эксперимент. Что произойдет, если убрать все ограничения, снять все запреты? В каком-то смысле это похоже на научную фантастику или хоррор.

Думаю, что довоенный Шанхай повлиял на наши представления о media city, городе будущего, послужил одним из прототипов киберпанковского мегаполиса. Собственно, один из отцов-основателей киберпанка Джеймс Баллард вырос в районе Французской концессии и описывал детство в Шанхае следующим образом:

«Необыкновенные рекламные объявления были будничным делом, хотя иногда я задавался вопросом, не была ли повседневная реальность единственным, чего не хватало городу. <...> Я видел странные и загадочные вещи, но считал их нормальными. Все что угодно было возможно, и все на свете можно было купить и продать».

— А поскольку это настоящий город, то пугает больше, чем любая научная фантастика. Да и в целом начало ХХ века — время жутких социальных экспериментов.

— С тех пор прошло без малого сто лет. Каков статус Шанхая сегодня? И куда ушла эта довоенная культура?

— Сегодня в Китае много больших городов, однако Шанхай стоит особняком. Это несколько замкнутое культурное пространство благодаря своему диалекту. Шанхайцы говорят на языке, который не понимают другие китайцы, носители северных диалектов например.

После войны своеобразной альтернативой Шанхаю стали Гонконг и Тайбэй — оба сохраняли контакты с внешним миром, претендовали на космополитичность, определенный лоск и гламур.

В Гонконг уехала, например, другая звезда китайского модернизма — знаменитая писательница Чжан Айлин. Там же работал выходец из Шанхая Лю Ичан, автор «Пропойцы» — первого китайского романа в жанре потока сознания. Его произведения легли в основу сразу двух фильмов Вонг Карвая — «Любовного настроения» и «2046», а манера письма, фрагментарность повествования сильно напоминают прозу Му Ши-ина.

Что касается Тайбэя, то немалая часть высшего шанхайского общества, люди самых разных профессий — писатели, ученые, инженеры, предприниматели — оказались впоследствии на Тайване. В расцвете тайваньского модернизма в 1960-е годы во многом проступают очертания Шанхая. Некоторые персонажи угадываются — например, в «Тайбэйцах» Бай Сянь-юна растерявшие былую молодость и красоту представители шанхайской богемы бесконечно играют в маджонг и пытаются вести ту же насыщенную, гламурную, щекочущую нервы жизнь. В сущности они остаются все теми же традиционными китайцами — точь-в-точь персонажи «Сна в красном тереме».

Виталий Андреев познакомил русскоязычного читателя с творчеством Бай Сянь-юна, У Мин-и, Сьямана Рапонгана и других писателей. «Шанхайский фокстрот» Му Ши-ина поступит в продажу в апреле 2026 года. Вы можете оформить предзаказ на сайте книжного магазина «Желтый двор».