Последние на берегу. Как порт и атаки дронов на Усть-Лугу меняют жизнь води и ижор — коренных народов Ленобласти. Репортаж «Бумаги»

Ленобласть теперь «прифронтовой регион», заявил губернатор Александр Дрозденко. После крупнейшей атаки беспилотников на порты в Усть-Луге и Приморске он позвал резервистов на борьбу с дронами.

Порт в Усть-Луге с начала его строительства вызывал протесты у местных жителей, многие из них — это вожане и ижоры, представители коренных малочисленных народов. Официально их осталось чуть больше 300 человек. Сперва их лишили выхода к заливу, затем — вырубили лес, а сейчас над людьми нависла физическая угроза.

И хотя столб черного дыма больше не стоит над деревнями, обстановка возле порта тревожная. Корреспонденты «Бумаги» съездили в национальные деревни и в саму Усть-Лугу. Рассказываем, как порт поменял быт их жителей и о чём они говорят сейчас.

Пролог. «Нас тут бомбят»

Два голубых деревянных домика — ижорский музей и культурный центр с национальными промыслами — доминантой стоят в деревне Вистино. Они зажаты между дорогой, гостиничными комплексами, сетевыми магазинами и кафе. Группы мужчин в рабочих комбинезонах снуют вдоль трассы и задумчиво стоят в очередях за пирожками — обеденный перерыв. Гул и скрежет, эхом по деревне разносится шум от махины порта. В воздухе пахнет металлом и химией, чем-то индустриальным.

Рядом с музеем — несколько старых домов, напоминающих комаровские и сестрорецкие дачи. За забором зеленой избы смотрит в телефон поседевший мужчина с советским портфелем-дипломатом. На вид ему лет 50. С ним здороваются проходящие мимо школьники. Увидев нас, он выходит через калитку и рассказывает про достопримечательности:

— Знаете, в музее сегодня никого нет. К заливу не выйти. А больше делать у нас особо нечего. Сами видите: одни рабочие кругом.

Мужчина представляется Алексеем. Он с детства живет здесь, сейчас работает в порту и, пытаясь развлечь гостей, вспоминает: раньше в Вистине был «настоящий ижорский край», весь быт которого был завязан на рыболовстве в Финском заливе. Рыбы 20–30 лет назад было так много, что его сосед дядя Гриша присоединял к трактору три прицепа, которые доверху нагружали контейнерами с добычей.

Сам Алексей в молодости работал в «рыболовецком колхозе „Балтика”», который делал шпроты. «Они у нас были лучше, чем в Эстонии и Латвии! Мы ловили салаку, сами на ольхе коптили, украинское подсолнечное масло нам привозили», — ностальгирует мужчина. Секрет производства был в том, что консервы обычно делали из свежей рыбы благодаря собственному флоту. Местные жители до сих пор могут различить, какая салака в шпротах: замороженная или охлажденная.

В нулевых «Балтика» закрылась, а на берегу Финского залива построили порт и промзону — сейчас к воде можно выйти лишь в нескольких местах. Ижоры ловят рыбу подальше от предприятий и коптят ее в домашних условиях. Узнав о том, что гости ни разу не пробовали вистинские шпроты, Алексей достает телефон, за минуту договаривается о встрече с приятелем и прыгает в машину.

— Ижоры добрые и отзывчивые, но расчетливые. Если он заготовил десять банок шпрот на сезон, то всё продумал: две может отдать, восемь себе. Мы с ним потом рассчитаемся, — по пути рассказывает Алексей.

Мы останавливаемся на проселочной дороге. Над некогда прибрежными домами возвышаются огромные белые полусферы — склады «Ультрамара», компании по перевалке минеральных удобрений. Здесь начинается усть-лужский порт. Отсюда вдоль берега вытянулись многочисленные терминалы и комплексы: угольный, серный, лесной, по погрузке и хранению нефти, газохимический. Всё это занимает больше 1150 гектаров — площадь сопоставима с Выборгским районом Петербурга, третьим по величине в городе. Это самый большой порт на Балтике и второй по масштабу в стране после Новороссийска.

На крыльцо небольшого дома выходит худощавый мужчина с пакетом, он облокачивается на дверь и ждет нашего проводника. Оба отказываются от денег. Мы с Алексеем возвращаемся к трассе, вдоль которой по-прежнему снуют рабочие.

— Как построили порт, многие уехали. Мы вроде и не против, чтобы портовики рядом с нами жили, но ведь природа страдает. Вечером рабочие возвращаются, разное происходит. Шумно, все местные до 12 утра в магазины ходят, в обед наших на улице и не встретить, — разговорившись, вздыхает Алексей. — А сейчас еще интернет глушат. Нас тут бомбят.

Остальные вопросы про атаки БПЛА мужчина игнорирует. После поездки за шпротами он спешно прощается и советует приехать в июле — на День рыбака и фестиваль «Гостеприимный этот край», которые обычно проводятся с разницей в неделю.

Ижора. «Места были курортные»

Путь из Петербурга в национальные деревни идет через Сосновый Бор и Ленинградскую АЭС, затем — вдоль лесов и каменистых пляжей. В один момент окно машины покрывается пылью, а украшенный деревьями природный ландшафт сменяется видами перекопанной земли, усеянной грузовиками, экскаваторами и бытовками. Это исторические земли ижор и води — двух из пяти коренных, финно-угорских народов Ленобласти. И последние 20 лет они живут вблизи вечной стройки.

Какие компании участвуют в строительстве и развитии порта? И о каких суммах идет речь?

Сколько именно денег вложили в строительства порта в Усть-Луге — оценить сложно. Сейчас там работают более десяти терминалов, которые принимают разные виды сырья на экспорт. Грузооборот порта Усть-Луга по итогам 2025 года составляет 130,5 миллиона тонн. Для сравнения: в крупнейшем российском порту в Новороссийске за тот же период обработали 168 миллионов тонн.

При этом порт продолжает строиться. Ясно, что в проекты были вложены триллионы рублей, а оборот многих компаний-операторов, которые занимаются погрузками в порту, составляет миллиарды рублей в год.

Вот несколько самых известных компаний порта:

• Комплекс «Новатэк-Усть-Луга» запустили в 2013 году, он перерабатывает стабильный газовый конденсат в керосин, дизельную фракцию и мазут. В 2022 году, например, выручка комплекса оценивалась в 367 миллиардов рублей, а прибыль — в 28 миллиардов.
• Перегрузкой нефтепродуктов с железнодорожного транспорта на морские танкеры занимается «Усть-Луга Ойл». Комплекс контролируют структуры «Транснефти». В 2025 году выручка компании оценивалась в 47 миллиардов рублей, а прибыль — в 37 миллиардов.
• Компания по перевозке и хранению удобрений «Ультрамар» принадлежит миллиардерам Андрею Бонч-Бруевичу и Максиму Воробьеву. Последний, по данным СМИ, близок к губернатору Ленобласти Александру Дрозденко. В 2025 году выручка «Ультрамара» в Усть-Луге оценивалась в 31 миллиард рублей, а прибыль — в 7,7 миллиарда.
• Терминал для нефтепродуктов «Портэнерго» строил «Сибур». В 2025 году выручка терминала оценивалась в 7,8 миллиарда рублей, а прибыль — в 4,4 миллиарда.

Учрежденные «Газпромом» и «Русгаздобычей» операторы сейчас также создают газоперерабатывающий и газохимический кластеры. Инвестиции в них, по данным СМИ, составляли более 4,9 триллиона рублей. Порядка 900 миллиардов при этом планировали выделить из средств Фонда национального благосостояния.

Деревня Вистино — крупнейшее поселение ижор, где живет около тысячи человек. Там мы и встретили Алексея. В округе можно найти еще десяток национальных деревень, но они в разы меньше. По переписи 2021 года, в России осталось 210 ижор и 105 вожан. Но это только те, кто официально указал принадлежность к коренному народу в графе «национальность».

— Места были курортные, — говорит выросший в одной из деревень Андрей (имя изменено по просьбе героя). — В советские годы хотели развивать это туристическое направление. Но не судьба.

В солнечную погоду раньше дети купались в заливе, а потом брали на рыбном производстве «копчушку» (так называли кильку и салаку для шпрот). Когда было прохладно, местные ходили в лес за ягодами.

— В 2000-е на последний звонок мы арендовали по стоимости солярки целый рыболовный кораблик, всем классом катались по Лужской губе, — вспоминает Андрей. — А еще в то время в деревнях вокруг Вистина было принято веник или палку к двери прислонять, если уходишь из дома. Дверь на замок не закрывалась.

Сам Андрей — из ижорской семьи. Его мама — коренная жительница Сойкинского полуострова, где издревле живут финно-угорские народы, а отца он не знает. Бабушки в деревнях, по его словам, разговаривали по-ижорски, но детям повторять за ними запрещали. Оправдывались: «Это взрослый язык, не слушай».

— А вы знаете ижорский?

— Нет, только пару фраз. Я, скорее, из эстонского что-то понять могу, в детстве приходилось таллиннское ТВ смотреть, российское не ловило.

В советское время ижорская культура сперва развилась благодаря временной политике коренизации, а затем сильно пострадала. До 1930-х языком владели многие жители Сойкинского полуострова, но во время Большого террора преподавать национальный язык в школах запретили, учителей ижорского репрессировали. Во Вторую Мировую войну многих представителей коренного народа из немецкой оккупации вывезли к себе финны. Советские власти разрешили ижорам вернуться на историческую родину лишь в середине 1950-х. Возрождение началось уже в 1990-е. Вистинский музей, который до этого создавался как колхозный, начал рассказывать про ижорскую культуру. Национальные активисты популяризировали язык и традиционные ремесла: гончарный и рыбный промыслы.

— В музей даже финны на больших белых автобусах начали приезжать, сладости детям раздавали, — вспоминает Андрей.

В последние годы международных связей стало меньше, но на ижорском языке ставят спектакли, проводят «Тотальный диктант», выпускают учебники, сказки и сборники песен. Предприятия порта это поддерживают: «Ультрамар» регулярно отчитывается о помощи жителям Вистина, а на гончарной мастерской и инсталляциях возле музея указано, что они созданы «при поддержке газопровода „Северный поток — 2“». Правда, от этих же предприятий Вистино регулярно накрывает черная угольная пыль: она оседает на скамейках, на детских площадках, на подоконниках школы, везде.

Единственная в мире сойкинская община ижор «Шойкула» сейчас с журналистами не общается (ее представители отказали «Бумаге» в интервью, часть спикеров проигнорировала сообщения). В ноябре — декабре 2025 года на коренной народ и главу организации с гневными речами набросились телеграм-каналы и Никита Михалков в своей авторской программе «Бесогон». Он обвинил ижор в русофобии и сепаратизме — причиной стали всего лишь информационные таблички с названиями деревень на ижорском языке, русский перевод на них дублировался шрифтом поменьше. Таблички пришлось убрать. Остались только столбы, на которых они висели.

— Начнись процессы по возрождению ижорской культуры лет на десять раньше, было бы легче. Боюсь, сейчас всё прикроют. Слышали историю про таблички? Они у нас, оказывается, для солдат НАТО. Михалков к нам приплел экстремистов из «Свободной Ингрии» (ведущий вовсе упоминал Форум свободных народов России, который сейчас объявлен террористическим — прим. «Бумаги»), хотя они вообще не ижоры. В сюжете Михалкова говорится, что нас всего 70 человек (это ложь, столько носителей языка) и что мы (видимо, все 70 человек) хотим куда-то отсоединиться. Прямо вот так сядем в один автобус и отсоединимся, — иронизируя, возмущается Андрей.

Водь. «Плакать по нам некому»

Лужицы — единственная сохранившаяся деревня народа водь. В 2000-х активисты хотели сделать на ее месте культурный заповедник, вспоминает вожанка Екатерина Кузнецова — сейчас она участница платформы российских демократических сил Парламентской ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ), около десяти лет живет в Эстонии.

В середине 2000-х Екатерина Кузнецова поехала на берег залива, чтобы сфотографировать историческую каменную пристань. Но на месте увидела железный забор. Пытаясь выяснить, в чём дело, Кузнецова узнала о строительстве порта.

И вожане, и ижоры пытались перенести порт подальше от национальных деревень. Чтобы официально общаться с инстанциями, активисты собирали в архивах документы и научные исследования, чтобы доказать, что водь существует, и создали юрлицо национальной общины. Раньше считалось, что вожане исчезли в 1930-х.

— В 2008-м нас внесли в перечень коренных народов России. И мы всё время писали о том, что мы — коренные малочисленные народы, которые по закону подлежат защите. Выяснилось, что существует отдельный перечень территорий расселения народов, которые действительно защищаются. Но нам прямо сказали на круглом столе с администрацией области и портом: «Мы не будем включать ваши территории в этот перечень, потому что тогда невозможно будет строить», — вспоминает Екатерина Кузнецова.

По ее словам, область говорила вожанам и ижорам о том, что теперь Лужицы и Вистино — это место государственного строительства и оно обсуждению не подлежит. Взамен активистам предлагали поддерживать культуру коренных народов.

— Всё постепенно затухало. Каждый год повторялась одна и та же история. Всё ближе и ближе к деревням подходила промзона. Каждый раз мы подавали протесты в администрацию, в порт, в федеральные органы власти. Нам отвечали: примем к сведению. Но ничего не менялось. В один момент уже у нашего кладбища фуры мыли. Рабочие кричали: «Инородцы». Это вообще немыслимо, — говорит активистка.

Старинное кладбище и водский музей — два оставшихся памятных объекта вожан. Они расположены напротив друг друга, разделены трассой, по которой мчатся большегрузы. На обочине после долгих просьб поставили шумоподавляющие щиты, а для рабочих открыли кафе с шавермой и табачку.

Музей в Лужицах выделяется на фоне обветшалых домов. Это новое бревенчатое здание, по фасаду украшенное каменной кладкой. Его возвели с нуля, два прошлых музея сгорели. Среди вожан ходят слухи, что специально подожгли. Что на самом деле произошло — неизвестно.

У входа суетится Марина Ильина — светловолосая и коренастая женщина в пуховике нараспашку, хранительница водского музея, которая много лет проработала в МЧС (она отказала «Бумаге» в интервью). Она принимает у себя ремонтников, решает заодно провести им экскурсию.

— Проходите-проходите, вы ведь должны знать, кому вы будете работы выполнять. На водском языке говорит сейчас шесть человек. Бабушки и я, — настаивает она.

Изнутри музей устроен как обжитый водский дом. Экспонаты собирали всей деревней: жители приносили семейные артефакты, сельскохозяйственную утварь и другие предметы быта. Основным занятием води, как и ижор, было рыболовство, а самой любимой рыбой — минога, которая водится в реке Луга. В водской кухне есть даже щи со свежей капустой и миногой.

— Национальный костюм украшен ракушками каури — у финно-угорских народов они служили деньгами. Можно было отломить одну ракушку и расплатиться на рынке. Обувь носили с тупыми носами, чтобы не ранить землю при ходьбе. Обязательны украшения, они звенят при движении. Верили, что это отпугивает злых духов, — показывает Ильина.

У каждого водского рода есть свой знак — «таломерка», символ принадлежности. Такие знаки нанесены на часть экспонатов.

— А на мероприятия к вам можно прийти?

— Нет, они теперь только для местных. К нам еще журналисты, телевидение постоянно обращаются, мы устали. Активная популяризация не дает ничего для сохранения нашего народа, — жалуется хранительница музея, попутно рассказывая про языковые курсы для водских бабушек по четвергам, про мастер-классы по вязанию варежек с национальными орнаментами и про фестивали. — Нужно обеспечение физической безопасности. Нужны преференции [для малочисленного народа]. Вот это работает.

С ней согласна вожанка Елена (имя изменено). Семья ее отца несколько поколений жила в Лужицах. В 1941 году, когда гитлеровские войска оккупировали район, отца забрала к себе союзница Германии — Финляндия, где он работал «на каких-то хозяев». После возвращения вожанина в СССР его посчитали неблагонадежным и на десяток лет депортировали в Ярославскую область. «Репрессированы они были. Их проверяли», — говорит Елена. Уже в 1990-х к ее отцу приезжали ученые из Таллина, чтобы изучать водский язык и культуру.

Сама Елена родилась уже в Лужицах, но сейчас живет в области только летом. По ее словам, постоянно остаются в деревне только пожилые. Например, ее 88-летняя соседка с инвалидностью — она говорит на водском, финском и эстонском языках.

— Нам вырубили практически все леса. Раньше можно было ходить за грибами, за ягодами — сейчас такого нет. Вахтовики безобразно ведут, рядом с кладбищем устраивают посиделки. Ни в какие пакеты свой мусор не складывают. «Газпром» рядом с нами строится, но газа у нас нет. Только привозной. В основном все дровами отапливают, которые тоже нужно покупать. У нас нет питьевой воды. Вообще. Мы даже писали на прямую линию Путина, чтобы область решила проблему. Ни помыться, ни попить, ни постирать. Мне уже 73 года, раньше мы набирали из колодцев, а теперь там вода тоже непригодная, — сетует Елена.

Когда в порту из вагонов уголь и химикаты пересыпают в трюмы, в воздух поднимается взвесь. Зимой снег покрывается черной пылью, а летом сера губит посадки.

— Постоянно в Лужицах жить невозможно. Мы задумывались о том, чтобы участок продать. Но кто теперь купит? Нас со всех сторон порт и промзона обступили. Наверное, там ждут, когда мы вымрем и можно будет застроить всё побережье. Плакать по нам некому. Теперь еще интернет глушат, с этим ничего не сделаешь, — рассуждает вожанка. — Губернатор сказал, что мы теперь прифронтовая зона. Летают БПЛА. Но жалко бросить. Мой отец там родился. И его родители там жили, и братья…

Портовики и жители Усть-Луги. «У нас дыра дырой»

В центре поселка Усть-Луга, имя которого передали огромному порту, — детская площадка с качелями и инсталляция с маяком. Пока ребятня играет, в стороне сидят их отцы. Мужчины поглядывают в сторону детей, грызут семечки и пьют пиво. Одни сидят на корточках, другие расположились на деревянных скамейках под навесом.

— А памятники у вас вообще есть?

— Не поставили еще, — смеется один.

— Лично нам поставят, — перебивает его другой.

Усть-Луга и окрестности по итогам 2025 года увеличили численность населения в два с половиной раза — до почти 9 тысяч человек. Скорее всего, почти все новоселы — портовики. На одной из улиц поселка построили для них современный ЖК Port с пятиэтажками, но вокруг него по-прежнему каменные дома и деревянные халупки. Почти все люди на улице — мужчины в спецодежде с логотипами предприятий. Кажется, будто на одного местного жителя приходится десять рабочих. Еще три года назад их было гораздо меньше.

— Приехал поработать, а тут интернета нет, — возмущается во время разговора по телефону двухметровый портовик.

Впрочем, проблем с мобильным интернетом в Усть-Луге не больше, чем в Петербурге: во время атак БПЛА обычно открываются только сайты из «белых списков», в остальное время — всё, кроме заблокированного.

В порту и на стройках предприятий часто трудятся вахтовики. Они съезжаются в Усть-Лугу, деревни Лужицы и Вистино со всей России, а также из Беларуси, Индии, Центральной Азии. По словам мужчины, который работал там вахтовиком в начале войны, к 2023 году уже были отработаны правила эвакуации в случае атак на Усть-Лугу: существовали точки сбора, проводились учебные тревоги.

— С местными мы почти не взаимодействовали, — рассказывает собеседник «Бумаги». — На моем объекте работала жительница, которая помнила обстановку до масштабной стройки. При этом негатива по поводу изменений она не выражала. Никакой агрессии со стороны других местных тоже не было, но и тесного общения тоже. Каждый жил своей жизнью.

В саду возле кирпичной двухэтажки в Усть-Луге возится улыбчивая низенькая женщина средних лет.

— У нас дыра дырой, — отзывается садовница. — Только портовики на любой вкус: и русские, и индусы, и много кто еще. Все женщины тоже работают или в порту, или в магазинах.

После вопросов про обстановку и недавние атаки БПЛА она с недоверием осматривает нас и начинает двигаться в сторону двери.

— Вот как две недели порт бомбят, так и не переставали (на момент публикации материала атаки дронов стали реже — прим. «Бумаги»). Но порт далеко. Мы и рады, что далеко, — всё же отвечает она перед тем, как зайти в подъезд. Отсюда до порта меньше десяти километров.

Экологи и волонтеры. «Мы не знаем, сколько еще мазута в воде»

Первые атаки БПЛА на Ленобласть зафиксировали в начале 2024 года — и сразу же целью стал порт возле Усть-Луги. В ночь на 21 января дроны, вероятно, попали в химический терминал «Новатэк». Взорвался один из газовых резервуаров. Начался пожар, сотрудников успели эвакуировать. 24 августа 2025-го налет повторился, из-за обломков беспилотников на терминале «Новатэк» вновь вспыхнул пожар.

Вплоть до весны 2026 года атаки были единичными, пока они резко не участились с 25 по 31 марта. За неделю украинские БПЛА трижды попадали в усть-лужский порт. После атак разыгрался пожар, который на время затормозил работу и который тушили около недели — до 3 апреля. По данным спутниковых снимков и источников СМИ, горели резервуары с мазутом и газовым конденсатом, были повреждены причалы и нефтяные танкеры. Смог растянулся на сотни километров — темную дымку замечали и в эстонской Нарве, и в Петербурге.

К 1 апреля на берегу Финского залива жители Соснового Бора заметили черную массу и серую пену — в 50 километрах от порта. В ответ комитет по экологическому контролю посчитал выложенные фотографии «подделкой».

После этого сосновоборский депутат от КПРФ Иван Апостолевский начал инспектировать пляжи и обращаться в правительство Ленобласти: в своих соцсетях он выкладывал фотографии маслянистой пленки и темных пятен, напоминающих гудрон и пахнущих соляркой. К 4 апреля волонтеры заметили загрязнение рядом с деревней Логи, недалеко от Вистина, спустя неделю черные маслянистые вкрапления нашли на берегу Кургальского заказника — это природоохранная территория, где гнездятся редкие птицы и обитают балтийские тюлени. Заказник — гордость жителей Усть-Луги. Если у любого местного спросить про достопримечательности, то он наверняка посоветует прогуляться по экотропам среди диких лесов и болот, а затем посидеть на песчанном берегу залива.

В конце концов губернатор Ленобласти Александр Дрозденко признал выброс нефтепродуктов в Логах и заказнике, описав их как «коровьи лепешки» — по его словам, чиновники Кингисеппского района очистили побережье. Правда, сгустки мазута по-прежнему встречаются на заливе. Они прячутся в тростнике, обволакивают ветки и лежат среди камней.

— Местные жители, конечно, обеспокоены состоянием залива. И есть из-за чего: мы не знаем, сколько еще мазута в воде. Но в районах ближе к порту люди запуганы. Сперва в ответ на фотографии разлива начали говорить, что это фейки, угрожали «компетентными органами». В итоге многие опасаются жаловаться. Плюс в Усть-Луге много приезжих рабочих, коренных мало. Люди живут фактически в промзоне, — считает волонтер, который вместе с эконадзором убирал нефтепродукты в Кургальском заказнике.

По мнению эколога Игоря Шкрадюка, черная субстанция, вероятно, продолжит всплывать на берег. Тяжелые фракции нефти — мазут, гудрон, битумы и масла — обычно оседают на дне, а штормы могут неделями выносить их на берег. Сажевые частицы от пожара могло течением разнести по заливу, из-за чего загрязнение может дрейфовать как в сторону Эстонии и Финляндии, так и в сторону Петербурга.

— Наиболее уязвимы птицы: нефтяная пленка нарушает теплоизоляцию оперения, из-за чего они могут погибнуть. При попытке очистить перья клювом птицы заглатывают нефть, что приводит к отравлению. Токсичные компоненты нефти растворяются в воде, из-за чего может нарушиться развитие икры и личинок корюшки, лососевых, угря. Для тюленей опасно попадание нефти на шерсть, при попытке ее очистить возможен летальный исход, — считает Игорь Шкрадюк.

Из-за мелководья и слабого водообмена с Балтийским морем Финский залив может самоочищаться годами, а на песчаных пляжах нефть может впитываться в грунт. Поэтому важно регулярно обходить береговую линию, убирать нефтепродукты, брать пробы воды и донных отложений.

— В условиях атак и скопления 30–40 танкеров «теневого флота» высок риск новых пожаров и разливов. Однако полноценный экологический мониторинг с обязательными пробами воды и дна в районе Усть-Луги ни один из российских госорганов публично не проводит, — сетует эколог.

Эпилог. «Господь располагает»

В центре Усть-Луги останавливается ухоженная пожилая дама, на просьбу о беседе она строго представляется участницей местного совета ветеранов.

— Стреляют у нас. Страдает порт, страдают терминалы. Мы думаем, что это из Прибалтики на нас летит. Они специально бьют по промышленной инфраструктуре. Боятся бить по оборонке, потому что та может за себя ответить, — говорит она.

Об открытии странами Балтии неба для украинских дронов первым написал прокремлевский телеграм-канал Mash, предположения об участии в атаках Эстонии, Литвы, Латвии и Финляндии высказывали также официальные лица, например глава МИД Сергей Лавров и экс-секретарь Совбеза, помощник президента Николай Патрушев. Однако сами страны Балтии опровергали обвинения и заявляли, что не разрешали Украине использовать их воздушное пространство для ударов БПЛА.

Участница совета ветеранов говорит, что в самой Усть-Луге относительно спокойно. Лишь «один раз беспилотник в гараж попал два года назад» — женщина рукой показывает на пострадавшее строение. Ничего особенного. Разрушения уже устранили.

У жителей национальных деревень порт сперва забрал тишину и залив, затем промыслы, свежий воздух и лес, сейчас в него летят беспилотники. Но вожане и ижоры не согласны с тем, что без промзоны и новых рабочих мест их деревни бы вымирали (как многие другие в России).

— Люди бы покупали дома, потому что есть строения, которые можно восстановить. И еще есть территории, которые можно осваивать. Было бы цивилизованно. Раньше ведь это было курортное место, — считает вожанка Елена.

— Мы жили традиционным образом, — вторит Екатерина Кузнецова. — Обеспечить нормальную инфраструктуру было бы реально, мы же недалеко от Петербурга, в 150 километрах. Это власти начали говорить, что они депрессивный регион благодаря порту развивают. Наоборот, происходит превращение земли в сырьевой придаток. Ничего уже нет. В последних болотах мы ягоды наперегонки с медведями собирали. Когда шли из деревень, стучали в кастрюли.

Ижорские деревни находились всего в 10 километрах от порта, когда там во время атак дронов горели нефтепродукты. В те дни небо на Сойкинском полуострове закрывало черными клубами дыма, из-за чего даже в солнечную погоду казалось, что в Вистине сумерки.

— Стоял запах [гари и бензина]. Но всем везло, что не было осадков и основная часть продуктов горения уходила в облака, растянувшись до Питера, — описывает Андрей.

Теперь мама Андрея, коренная ижорка, думает о переезде. «Говорит, что они там как под бомбежкой были. Но она в рамках области хочет, просто подальше от таких объектов», — добавляет мужчина.

Водские деревни были еще ближе к нефтяным терминалам.

— Я соседке звонила, она говорит, что окна дребезжали так, что половицы ходили у дома. Жутко и страшно, тем более она там зимой остается одна. Кирпич вылетает из печки. Что с этим одна женщина сделает? Никого рядом. Наверное, в этом плане наплевали на нас, — говорит Елена из деревни Лужицы. Во время атак она была в Петербурге.

Вожанка с грустью рассказывает о том, что ее дети и внуки побаиваются ехать в Лужицы. Но сама она без деревни не может: ей тесно в городе, гулять по паркам не получается, а рядом с огородом и водскими бабушками она всегда в движении.

— Конечно, дроны не метят в наши дома. Но случится может всякое. У меня есть погреб, — отчего-то смеясь, акцентирует Елена. — Надо держать его открытым. Как услышишь что-то, лучше сразу [спускаться под землю]…

Пенсионерка уже подготовила рассаду и цветы, скоро повезет их в Лужицы — хочет «красоту устроить»:

— Господь располагает. Как будет — так и будет, никаких альтернатив нет. Не приезжать туда не могу. Бежать, конечно, можно. Но основной массе куда деваться? Я никак не предполагала, что на наше поколение война вернется. Никто не предполагал. На СВО погиб даже из нашей деревни один житель. А сейчас еще страшнее.

Как пережить сложные времена? Вместе 💪

Поддержите нашу работу — а мы поможем искать решения там, где кажется, что их нет

Поддержать «Бумагу»

Что еще почитать:

• «Мы говорили, что мы водь, нам отвечали — води уже нет». Член платформы при ПАСЕ Екатерина Кузнецова — о борьбе за признание своего народа и расколе среди ингерманландцев
• «На нас поставили клеймо сепаратистов»: почему ингерманландские финны и регионалисты из «Свободной Ингрии» — это не одни и те же люди.