Оригинал материала
Но есть и третий путь
Главный вопрос к проекту постпутинских реформ: возможна ли нормализация без демократизации? Продолжаем дискуссию
Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета»
(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ БУСЫГИНОЙ ИРИНОЙ МАРКОВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА БУСЫГИНОЙ ИРИНЫ МАРКОВНЫ.
Экспертный проект «Платформа нормализации» Андрея Яковлева предлагает разумную программу постпутинских реформ. Однако он неразрывно связывает экономическую нормализацию с политической демократизацией, оставляя в стороне иной — и, возможно, наиболее вероятный — сценарий: модернизированную автократию с другим лидером и другим балансом внутри элит. Главный практический вопрос, который возникает в связи с этим сценарием, состоит в том, какие ограничители способны сделать ее не передышкой между двумя версиями персонализма, а началом более безопасной траектории.
В марте и апреле 2026 года вышла серия публикаций Андрея Яковлева и его соавторов о возможных путях перехода России к нормальному политическому и экономическому развитию. Первая статья (в «Новой газете») описывает мотивацию российских элит и условия, при которых они могли бы поддержать политические изменения. Вторая, третья и четвертая статьи, опубликованные в русской службе Moscow Times*, посвящены экономике перехода: тому, с каким наследством придется работать новой власти и какие решения должны быть приняты в первые месяцы возможного политического транзита. Все четыре текста являются частью экспертного проекта «Платформа нормализации» и основаны на материалах одноименной книги, которая готовится к выходу в издательстве Kust Press.
Эти публикации важны не только как экспертный анализ, но и как попытка заранее продумать сценарии политического транзита. Проект исходит из предпосылки: серьезные реформы в России невозможны без широкой коалиции. Речь идет не только о либеральной оппозиции, но и о части нынешних элит: бизнесе, гражданской бюрократии, профессиональных технократах, а возможно, и о части силового аппарата. Без таких групп переход может оказаться политически слабым, административно неуправляемым и социально уязвимым.
Главный тезис Яковлева и его соавторов состоит в том, что военные действия стали закономерным следствием персоналистского режима, где власть, ресурсы и собственность были сконцентрированы вокруг Путина и узкого круга его окружения. Поэтому прекращение огня само по себе не вернет Россию к нормальному развитию. Для этого нужна не только поствоенная стабилизация, но и более глубокая системная политическая нормализация.
Предложенный авторами набор мер выглядит разумным. Независимость Центрального банка, раскрытие реального состояния бюджета, защита собственности, прекращение произвольных изъятий активов, управляемая демобилизация, конверсия оборонного сектора, новый бюджетный договор с регионами, —
всё это похоже не на идеологическую программу, а на минимальный набор условий, без которых страна не сможет выйти из мобилизационного дрейфа.
Но именно здесь возникает ключевая политическая проблема. Большая часть этих мер может быть реализована не только демократическим правительством, но и новым авторитарным лидером, который откажется от наиболее разрушительных черт нынешнего курса. Условный «новый Горбачев» был бы, скорее всего, лидером технократического склада — выходцем из бюрократическо-экономического блока, для которого профессиональное управление и экономическая рациональность важнее, чем идеологические или мобилизационные проекты. Такой лидер мог бы прекратить военные действия или резко снизить их интенсивность, восстановить профессиональную роль управленцев, остановить хаотический передел собственности, ослабить репрессии, вернуть часть внешних экономических связей и предложить регионам более предсказуемые правила игры.
Для значительной части российских элит и общества такой сценарий может оказаться более привлекательным, чем рискованная демократизация. Внешние акторы, включая США и многие страны Европы, также могли бы поддержать такой вариант, если он приведет к деэскалации, снижению военной угрозы и частичной нормализации отношений. Немаловажно и то, что, в отличие от демократизации, этот сценарий не предполагает неизбежного периода нестабильности и неуправляемости после начала реформ.
Это не означает, что модернизированная автократия лучше демократии как долгосрочная модель. Но
если мы анализируем не желаемое будущее, а формирование коалиции в поддержку альтернатив путинскому курсу, то именно умеренная авторитарная нормализация может собрать более широкую и более влиятельную коалицию.
Бизнесу она обещает защиту собственности без риска массового демократического пересмотра активов. Гражданской бюрократии — сохранение статуса и профессиональной роли. Части силового аппарата — сохранение институтов без коллективной ответственности. Большинству населения — «порядок без ***», а не открытую политику с непредсказуемыми последствиями. Внешнему миру — менее опасную Россию, даже если она не станет полноценной демократией.
Конечно, картина не везде однозначна. Региональные элиты в такой коалиции будут неоднородны. Экономически сильные регионы выиграют от большей самостоятельности и предсказуемости правил. Однако большинство дотационных регионов, напротив, может потерять часть ресурсов по сравнению со статус-кво в том случае, если центр начнет рационализировать расходы и сокращать политически мотивированные трансферты. Поэтому их поддержка модернизированной автократии будет зависеть не столько от объема трансфертов, сколько от сохранения административного статуса, назначаемости и защиты от рисков открытой электоральной конкуренции.
Иными словами, главный конкурент проекта демократизации после Путина — это не обязательно продолжение путинизма в его нынешнем виде. Реальной альтернативой может оказаться обещание «нормальной автократии»: меньше военных конфликтов, отказ от больших войн, ограничение произвола силовиков и бюрократии, больше рациональности и профессионального управления, но без настоящей политической конкуренции.
Яковлев и его соавторы видят часть этой проблемы. Они отмечают, что многие представители нынешних элит были бы счастливы вернуться в декабрь 2021 года. Но авторы считают такой возврат неприемлемым: именно «комфортный авторитаризм» создал условия, при которых один человек смог принять решение о начале военных действий, перевернувших судьбу всей страны, а парламент, суды, бизнес, регионы и технократы не имели реальных механизмов, чтобы это решение остановить.
Это сильный аргумент, но его стоило бы развить. Признание возврата к прежней модели неприемлемым не означает, что такой возврат невозможен. Напротив, он вполне возможен — и именно поэтому политически опасен. Но из его опасности также не следует, что невозможна новая, более институционализированная версия авторитаризма: с коллективным руководством, более автономным правительством, профессиональным Центральным банком, осторожной внешней политикой, частично независимыми экономическими судами, более прозрачным бюджетным федерализмом и ограниченным, но реальным правовым порядком для бизнеса.
В текстах Яковлева и его соавторов ясно обозначены два полюса: возврат к «комфортному авторитаризму» декабря 2021 года, который они отвергают, и нормализация, которая фактически предполагает демократизацию.
Но между этими полюсами остается третий сценарий: новая, более институционализированная автократия с другим лидером, другим балансом внутри элит и более рациональной экономической политикой.
Именно этот сценарий может оказаться наиболее вероятной политической альтернативой в первые постпутинские годы.
Российский опыт постсоветских десятилетий делает этот вопрос особенно острым, ведь попытка демократизации может занять десятилетия и вовсе не гарантирует успеха. Она, скорее всего, столкнется с проблемами, которые признают сами авторы: ростом социальных требований, страхом капитала, инфляцией, слабостью институтов, запросом на справедливость. А главное — опасностью того, что большинство снова воспримет свободу как хаос и обнищание.
Кроме того, сегодня демократия как модель переживает кризис и в развитых странах, сталкиваясь с популизмом, поляризацией, недоверием к институтам и запросом на сильную исполнительную власть. Поэтому для российских элит демократизация выглядит не как надежная дорога к «нормальной стране», а как рискованный эксперимент в обществе с неблагоприятной исторической памятью, слабыми политическими партиями, неразвитым гражданским обществом и тяжелым наследием ***.
На этом фоне модернизированная автократия выглядит не только более реалистичным, но и более привлекательным проектом. Она обещает избежать худшего в путинской системе, не идя на риски полноценной демократизации. Она может обратиться к обществу: мы прекратим ***, снизим репрессии, восстановим экономику, но не допустим хаоса. Она может обратиться к элитам: вы сохраните собственность и статус, если поддержите новый курс. Она может обратиться к внешнему миру: Россия больше не будет источником прямой военной угрозы.
Повторим в заключение: главный конкурент демократизации после Путина — не возврат к путинизму. Это обещание «нормальной автократии»: менее агрессивной, более рациональной, привлекательной для широкой коалиции элит, общества и внешних партнеров. Именно с этим конкурентом — а не с путинским режимом — придется спорить тем, кто отстаивает демократический сценарий нормализации.
Но возможна ли «нормальная автократия» в постпутинской России? Какие ограничители власти могут в ней работать не как декларация, а как реальные механизмы? И способна ли она стать устойчивой моделью, а не короткой передышкой между двумя версиями персонализма?
Об этом — во второй части.
Ирина Бусыгина**, Михаил Филиппов