Нарушитель нравственного здоровья общества

Владимир Хазан и Владислав Резвый — о Борисе Божневе

Личность одного из самых талантливых поэтов русской эмиграции первой волны Бориса Божнева еще при его жизни была окружена ореолом таинственности. Поэт был настолько замкнут и нелюдим, что порой даже близкие друзья теряли с ним связь на долгие годы, и до сих пор в его биографии остается немало белых пятен. Недавно издательство «ОГИ» выпустило книгу «Борис Божнев: Неизданное и несобранное», которая не только заполняет многочисленные лакуны в биографии поэта, но и представляет его как яркий феномен культурной жизни русской эмиграции первой половины XX века. О том, в чем проявлялось своеобразие божневской поэзии, почему Божнева причисляли к «нарушителям нравственного здоровья общества» и из-за чего поэт оказался изгоем в литературной среде русского зарубежья, мы поговорили с составителями издания — литературоведом, доктором философских наук, профессором Еврейского университета в Иерусалиме Владимиром Хазаном и литературоведом, переводчиком, сотрудником отдела «Литературное наследство» ИМЛИ РАН Владиславом Резвым.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— Не так давно издательство «ОГИ» выпустило составленную вами книгу, посвященную жизни и творчеству одного из лучших, но незаслуженно забытых поэтов русской эмиграции первой волны Бориса Божнева. Как бы вы могли представить ее читателям?

Владимир Хазан: Мне кажется, ваши слова о «незаслуженно забытых поэтах» в той или иной мере приложимы едва ли не ко всем стихотворцам второго поколения русской эмиграции первой волны. Возможно, известное исключение составляет Борис Поплавский, завоевавший признание еще при жизни. Но это случай особый, почти единственный: здесь воедино сошлись совершенно незаурядная личность и художественная интуиция, граничащая с проблесками гениальности. Что же касается многих других поэтов из так называемого «незамеченного поколения» (В. Варшавский), — кому, назовите, было бы посвящено адекватное научное исследование, солидная монография (под «солидностью» я в данном случае разумею не объем, а качество), вдумчивый и детальный комментарий, как это сделано в отношении их старших коллег по творческому цеху — Марины Цветаевой или Владислава Ходасевича? Пожалуй, лишь В. Набоков заслужил этого. Я, разумеется, сейчас не соотношу таланты, не ранжирую имена, речь идет не о «первых и последних». Среди тех, кто относится к божневской генерации, рожденных в самом конце XIX или в самом начале XX столетия, найдется по крайней мере десятка полтора по-настоящему талантливых поэтов. И что же? К кому из них так или иначе нельзя приложить эпитет «забытый»? То есть с относительной полнотой представленный читающей публике или изученный специалистами с относительной глубиной? Я сознательно заостряю проблему, отвлекаясь в данный момент от многочисленных замечательных публикаций последних, скажем, 20–25 лет, открывших и продолжающих открывать имена и события, бытовые факты и бытийные процессы «затонувшей Атлантиды» по имени «русская эмигрантская литература». История ее пишется, что называется, на наших глазах. В этом ряду, я надеюсь, окажется и подготовленная нами книга «Борис Божнев: Неизданное и несобранное», вышедшая недавно в издательстве «ОГИ».

Владислав Резвый: Все же если качественное издание снимает с автора эпитет «забытый», то из поэтов первой волны эмиграции — ровесников Божнева (плюс-минус 2–3 года) такового удостоились, например, Александр Гингер, София Прегель, Довид Кнут, Николай Туроверов, Иван Савин, известный у нас в основном как автор исторических романов Антонин Ладинский, даже оставившие совсем небольшое поэтическое наследие Алексей Дураков и Леонид Ещин. Кстати, потенциальному читателю нашего издания советую обратиться к двухтомнику Гингера «Стихотворительное одержанье» (2016), который легко найти в сети: во втором томе напечатаны письма Божнева к нему — весьма объемный комплекс. Мы отказались от их переиздания (это была бы уже третья публикация), поскольку и без того объем материала превысил все ожидания, но по обилию ссылок на них в нашем томе видно, насколько это значимый источник.

— Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с творчеством Бориса Божнева? Какое впечатление произвели на вас его тексты и почему они стали одним из направлений ваших научных исследований?

ВХ: Почти для всех — не только для современных рядовых читателей, но и для ученых-славистов — Бориса Божнева открыл профессор Стэнфордского университета Лазарь Соломонович Флейшман, который, как сказано в предисловии к нашей книге, «подготовил и издал, снабдив вступительной статьей и комментариями, собрание стихотворений поэта, являющееся наиболее полным изданием его литературного наследия». Этот двухтомник, вышедший из печати в 1987–1989 годах, стал для божневедения (если позволено говорить о таковом направлении научных исследований) отправной точкой. Стихи этого поэта, которые начали появляться в России с середины 1990-х годов минувшего века — то в виде подборок в периодической печати, то в виде сборников, — были, как правило, простыми перепечатками из двухтомника, составленного Л. Флейшманом. Разумеется, то была далеко не бесполезная популяризаторская работа, поскольку обладателями заветного двухтомника, вышедшего в США и имевшего ограниченный научный тираж, были лишь считаные счастливчики. Однако говорить о каком-то расширении наших знаний о биографии поэта и приращении новых сведений о его текстовом корпусе, которыми бы были отмечены 2000-е годы, не приходится. Пожалуй, единственным исключением в этом отношении явились работы тогдашнего докторанта Стэнфордского университета Андрея Устинова, ученика Л. Флейшмана. В недавнее время российскими исследователями (Н. Бакшаева, К. Львов) были обнаружены и опубликованы несколько новых божневских текстов. Хотелось бы надеяться, что наша книга намечает здесь какую-то новую перспективу, обживание и развитие которой — дело будущего.

Что же касается первой встречи с Божневым-поэтом, думаю, произошло это в середине 1990-х, когда я работал над составлением двухтомника стихов и прозы эмигрантского поэта Довида Кнута. Конечно, первое впечатление было очень сильное! Существует кантовское понятие «вещь в себе». Так вот, перефразируя Канта, Божнев — это «поэт в себе»: крайняя непохожесть на всех остальных. Он и в жизни был затворник, нелюдим, — в нашей книжке об этом много говорится. Впрочем, это и без нас широко известно, а главное — довольно ощутимо по его стихам. Поэт, в каком-то высшем духовном смысле, вообще обречен на одиночество (вспомним классическое «Выхожу один я на дорогу»), а у Божнева эскапизм, бегство в себя становится своего рода борьбой за несуществованье, если воспользоваться названием его первого сборника стихов. Пожалуй, ни у какого другого из русских эмигрантских поэтов творческий эксперимент не испытывал бы такого непреодолимого тяготения к классическому стиху. Если по отношению к нему и можно говорить о поэтике авангарда, то делать это нужно предельно осторожно, считаясь со своеобразной божневской поэтической реальностью, которая, конечно же, не принадлежит ни к одному из известных течений «левого» искусства, будь то футуризм, сюрреализм, дадаизм и пр. В поэзии Божнева понятия «архаизма» и «новаторства» представлены в необычных сочетаниях, ракурсах и пропорциях, и, по-видимому, именно этим достигается его резкое своеобразие, о котором я говорил ранее. И еще одно существенное, на мой взгляд, замечание: стихи поэтов, чей природный талант проявил себя в разных видах искусства — живописи, музыке и пр., нельзя рассматривать только как стихи, т. е. замыкаясь в рамках исключительно искусства слова. Божнев относился к богато одаренным художественным натурам, тонко чувствующим музыкальную гармонию, он был знаток и собиратель наивной живописи — созданные им коллажи, хранящиеся во французских музеях и картинных галереях, обладают несомненной ценностью произведений искусства; наконец, его творческие увлечения, не лишенные известного чудачества, простирались до такого рода занятий, как собирание камней от разрушенных средневековых построек и сотворение из них новых декоративных композиций — Musée de Pierre — Музея камней под открытым небом (он этим занимался в доме, который много лет арендовал в деревушке Mane, расположенной в Верхнем Провансе на юго-востоке Франции). Повторяю, чтобы глубже проникнуть в художественный мир Божнева, порой кажущийся довольно странным, необъяснимым и необычным, нельзя не учитывать всех составляющих его многообразных вещественных и духовных элементов.

ВР: Мое знакомство с Божневым состоялось благодаря моему литературному учителю Евгению Владимировичу Витковскому, не только поэту, переводчику и писателю-фантасту, но и исследователю и издателю забытых и неизвестных русских поэтов, в т. ч. эмигрантов первой и второй волн. Последних я, как правило, узнавал по составленной Евгением Владимировичем четырехтомной антологии «Мы жили тогда на планете другой…» (1994–1997). Как теперь понимаю, немаловажную роль сыграло то, что отбор стихотворений в ней (разумеется, субъективный) во многом совпадает с моим. Поначалу читал выборочно, ориентируясь на более-менее знакомые имена, пока Е. В. не посоветовал обратить внимание на Божнева, в подборку которого, вопреки всем соображениям объема, была включена «Оратория для дождя, мужского голоса и тумана». Эта поэма, конечно, подействовала на неокрепший ум оглушительно: совершенно традиционная форма, разностопные ямбические строки — и ускользающие смыслы, неуловимые ассоциации. В итоге мне эта вещь и сейчас гораздо ближе, чем «Борьба за несуществованье» и тем более «Фонтан»; кстати, в нашей книге сообщаются важные подробности истории ее создания. Несколько позже прочел я и стэнфордский двухтомник и очень был огорчен тем, что не вошли в него неоконченные поэмы, перечисленные Л. Флейшманом в примечаниях. В нашем издании эта недостача до известной степени восполнена. Из семи незавершенных поэм три оказались уж очень фрагментарными, подходящими скорее для публикации в специальном издании. Хочется верить, что и они рано или поздно увидят свет.

— В аннотации говорится, что основная цель издания — расширить круг сведений о биографии Бориса Божнева и обогатить новой информацией представление о его творческом наследии. Как данная книга может изменить наше представление о жизни и творчестве поэта?

ВХ: Как изменить — не знаю. Я вообще с большой долей настороженности — чтобы не сказать скепсисом — отношусь к довольно трудной, а может, и вовсе неразрешимой задаче что-либо менять в читательских установках, а вот «расширить» и «обогатить» — такая цель вполне правомерна, законна и достижима. Больше того, книга изначально задумывалась и создавалась именно для этого, поскольку собранный в ней материал — это новые архивные пласты, касающиеся, с одной стороны, биографии Божнева, а с другой — его неопубликованных поэтических текстов. Потому и названа она «Неизданное и несобранное». Книга состоит из трех разделов, и ни один из них не повторяет того, что было известно и без нас: в первом собраны стихи и поэмы, которые за малым и редким исключением никогда не появлялись в печати; второй знакомит с неизвестными письмами Божнева и к нему; третий составляют воспоминания жены поэта Э. М. Каминер. Таким образом, содержание книги в точности соответствует ее аннотации. Ну а то, как отнесется к книге читатель, — это всегда вопрос, на который авторы-составители ответить не могут. Данный случай исключения не составляет. Хочется, конечно, верить, что интерес будет проявлен.

ВР: Предпочтительно, конечно, знакомство потенциального читателя со стэнфордским двухтомником Божнева, который теперь без труда можно найти в свободном сетевом доступе. Он в основном представляет произведения, которые автор в том или ином виде довел до печати, т. е. пустил в свободное плаванье. В нашем же издании, если говорить о первом, поэтическом разделе, много произведений незавершенных или недоработанных, способных вызвать у неподготовленного читателя недоумение. Особенно это касается поэм, которые в авторском Списке произведений 1940-х годов, помещенном в разделе «Addenda», перечисляются как законченные (скорее всего, автор выдал желаемое за действительное, но так и не зафиксировал свои поэмы на бумаге в окончательном виде). Читая эти тексты, всегда следует помнить, что́ именно у тебя перед глазами, — тогда есть шанс заглянуть в творческую лабораторию автора, хотя бы отчасти проследить, как оперировал он со стихотворной тканью, и сделать весьма любопытные наблюдения.

— Вы обмолвились об архивных открытиях. Расскажите, пожалуйста, какие из них были для вас наиболее значимыми — профессионально и лично?

ВХ: Вся книга, как я уже сказал, состоит из таких мини-открытий. Причем трудно выделить какие-то «более» или «менее» важные — все они, на мой взгляд, обладают тем ценным свойством, что до нынешнего дня не были известны, исключая, возможно, нескольких специалистов, изучавших божневский архив в Hoover Institute on War, Revolution and Peace, расположенный на территории Стэнфордского университета в Калифорнии. Этот массивный корпус текстов трудно ранжировать по значимости, будь то стихи, с которыми читатели впервые познакомятся (среди них имеются как относительно законченные тексты, так и черновые наброски, которые, возможно, сам автор публиковать не стал бы), или письма, заполняющие биографические лакуны и/или дающие ключ к пониманию тех или иных загадочных событий в жизни Божнева. Пожалуй, самые — если это слово здесь уместно — драматические события сопровождали работу над книгой, когда на стадии верстки вдруг обнаружились новые архивные материалы. Не ломать же ради них верстку и тем самым многократно удорожить издание? Здесь хочется сказать добрые слова в адрес главного редактора «ОГИ» Максима Амелина, который и без того их заслуживает. Но в критической ситуации, когда в уже отредактированный и сверстанный текст втиснуть было ничего нельзя, он — без каких-либо уговоров с нашей стороны, по собственному почину — принял мужественное соломоново решение: ввести новый, незапланированный и, соответственно, намного увеличивающий объем книги раздел «Addenda» («Дополнения»), без которого она многое бы потеряла. Я как автор не новичок в издательском деле и потому с высокой долей ответственности могу свидетельствовать: не всякий издатель в ситуации острой конкуренции между коммерческой выгодой и интересом книги как книги, т. е. того, что созидается на долгие века, со столь однозначной решительностью выбрал бы последнее.

ВР: В общем-то вся книга — архивное открытие, ибо построена, за малыми исключениями, на архивных материалах. Замечу, что бо́льшая их часть находится не на государственном хранении, а в частном собрании, которые, как правило, исследователям недоступны. В случаях с некоторыми коллекциями неизвестно, что больше обрастает легендами — несметные богатства, якобы в них находящиеся, или строптивый нрав их владельцев. Нам повезло: Вениамин Максович Голубицкий не только предоставил имеющиеся у него материалы Божнева, но и в некотором роде выступил инициатором издания. В противном случае оно бы просто не состоялось. Выделить же из состава нечто наиболее значимое я не берусь: всё — звенья одной цепи, осколки огромной фрески или мозаики.

— Первый стихотворный сборник Божнева, которому поэт дал почти программное заглавие «Борьба за несуществованье» (1925), вызвал абсолютно противоположные мнения от «это единственный „мастер“ среди молодых парижан, самый опытный и взыскательный у них» (Г. Адамович) до «бессильная, больная, безликая розановщина, писсуарная поэзия» (Е. Зноско-Боровский). Почему сборник получил такие полярные отклики и какая его оценка близка именно вам?

ВХ: Об этой дискуссии так много написано, а история, в том числе история литературы, так много в ней прояснила, что лично я считал бы ее завершенной и исчерпанной. Я вовсе не стремлюсь навязать свою рецепцию Божнева, касается ли она «Борьбы за несуществованье» или его поэтического наследия в целом, а лишь предлагаю исходить из того соображения, что Божнев — подлинный поэт. И даже если его стихи, хотя бы и некоторые из них, кому-то не нравятся (например, мне как читателю далеко не все из написанного им одинаково близко), подлинность эта, не зависящая ни от отдельных читательских вкусов, ни даже от суровых приговоров авторитетных критиков, не убывает. Это то единственное, что я предложил бы потенциальному читателю нашей книги постоянно «держать в уме», не впадая в крайние оценки. (Замечу в скобках, кстати, что упомянутый вами Георгий Адамович, ведущий критик эмиграции, один из законодателей литературно-общественных вкусов, далеко не всегда столь же благосклонно относился к Божневу, как в случае с его дебютным сборником и книгой стихов «Фонтан», которая ему также понравилась; после выхода в свет в 1936 году божневской поэмы «Silentium sociologicum» он писал в парижских «Последних новостях» о том, что «это большей частью умные, изощренные литературные упражнения, едва ли это творчество»).

— Вторая книга Божнева «Фонтан» (1927) была встречена критикой более благосклонно, нежели первая, и в целом получила одобрительные отзывы. Даже такой взыскательный рецензент, как Владимир Набоков, признавал, что в этих стихотворениях «есть и мысль, и пение, и цельность», а о недостатках «не хочется писать — столь усладительны эти стихи». Расскажите, пожалуйста, об этом сборнике и вошедших в него сочинениях подробнее. Чем можно объяснить его успех?

ВХ: Мне не кажется, что «успехом» можно назвать мнение какого-то критика, пусть даже такого «беспрекословного» (в наших сегодняшних глазах), как Владимир Набоков. Поэтическая слава, известность, популярность — дело крайне капризное, неустойчивое, одноминутное. В условиях эмиграции, когда для основной массы образованного общества духовная пища резко уступает место заботам о пище материальной, эта, я бы назвал ее, «серафичность успеха» становится еще более проблематичной. Божневский «Фонтан» рассчитан на «рафинированного» — в абсолютно положительном смысле слова — читателя. Это и есть тот самый чистый эксперимент внутри классической поэтической традиции, о котором я говорил ранее. Восемнадцать стихотворений, заключенные в единую циклическую структуру, больше того — изданные отдельной книжкой и варьирующие традиционную для русской поэзии тему фонтана (Державин, Пушкин, Тютчев, etc.), — ну что может быть экспериментальней и, как бы точнее выразиться, рассчитанней на «чистое искусство»? Это не скандальная «Борьба за несуществованье» с ее опасным касанием тех сфер быта и бытия, которые приводят в смущение литературных критиков, требующих от стихов наивной целомудренности (кстати, в «Неизданном и несобранном» читатель найдет нечто куда более «откровенное», нежели «писсуарная поэзия», по Е. А. Зноско-Боровскому). Если же попробовать определить, что обеспечило «успех» «Фонтана», то, думаю, в первую очередь следует говорить о демонстрации поэтического мастерства автора, его высокой стиховой техники, с чем было трудно спорить даже тем, кто, помня предыдущий сборник стихов Божнева, относил его к «нарушителям нравственного здоровья общества». Хотя лично у меня «Фонтан» не вызывает бурной эмоциональной реакции: эти стихи мне кажутся холодными, как фонтанная струя, и «головными», слишком крепко привязанными к абстрактной символике упомянутой традиции.

— После успеха двух первых сборников — противоречивой славы «Борьбы за несуществованье» и одобрительного принятия «Фонтана» — сначала наступила десятилетняя пауза, а затем последовали книги, встреченные практически полным молчанием критики. Не могли бы вы рассказать об этом периоде в творческой биографии поэта?

ВХ: Период, о котором Вы спрашиваете, и затем военные и послевоенные годы, проведенные Божневым в Марселе, где он поселился в 1939 году, где прожил три десятилетия (едва ли не вдвое дольше, чем в Париже), где умер и похоронен, в каком-то смысле являются центральными для нашей книги. Так распорядился материал: основной его объем — ранее неизвестные письма, воспоминания вдовы Божнева — приходится именно на это время. Думаю, что всем, кто интересуется жизнью и творчеством Божнева, лучше познакомиться и с письмами, и с воспоминаниями непосредственно и в том виде, в каком они представлены в книге, тем более что они сопровождены подробным комментарием, иллюстративным материалом и пр. Сухой пересказ здесь мало что даст, потому что будет неизбежно стремиться воссоздать общее течение событий, а Бог, как известно, в деталях. Выделю лишь две, на мой взгляд, главные линии, которые в значительной мере определили биографические сюжеты божневской «борьбы за существованье» в это время. И та и другая отмечены, я даже употребил бы более решительное слово — ознаменованы или, если хотите, одухотворены присутствием женщин: в первом случае близкого друга Божнева — Ольги Елисеевны Колбасиной-Черновой (в книге опубликовано более 80 его писем к ней), а во втором — его жены Эллы Михайловны Каминер, с которой он познакомился в 1929 году.

Рецензий же на книги, которые он выпускал кустарным, «самиздатовским» способом в Марселе, не могло быть по определению: ими владели считанные люди, в основном близкие автору, которые, как правило, рецензий не писали, да и возможности литературного рецензирования после войны резко сократились. Но дело даже не в этом: само творчество Божнева 1940–1950-х годов до такой степени изменило свою содержательную конфигурацию, приобрело такие формы, что трудно себе представить литературного критика, даже благожелательно настроенного и расположенного к Божневу, который сумел бы адекватно отреагировать на его писания, тем более в кратком рецензионном отзыве.

— По признанию его современников и по мнению, сложившемуся уже в наши дни, один из самых талантливых поэтов первой волны эмиграции Борис Божнев оказался изгоем в литературной среде русского зарубежья. Чем, на ваш взгляд, это могло быть вызвано?

ВХ: Мне кажется, что роль добровольного изгоя в высшей степени соответствовала, с одной стороны, интровертному характеру Божнева, а с другой, воплощала в его глазах мистическую миссию поэта, шире — художника и еще шире — творца духовных ценностей вообще. Это была как бы указанная ему сверху, с божественных высот, форма исполнения своего земного предназначения, и никто не сделал больше для превращения романтической формулы «поэт — общественный изгой» в реальную судьбу Божнева, нежели он сам. Это была модель его творческого поведения, ставшего в своем роде поведением бытовым, каждодневным. Крайне симптоматично, что, женившись на Э. М. Каминер, он ее не только ни с кем не знакомил, но даже никому не показывал. Затворничество стало нормой их семейной жизни. О существовании Каминер не знали даже близкие друзья поэта, а она сама узнавала о том, что происходило за стенами их дома, в русской эмигрантской колонии, только из рассказов мужа. При том что жили они не на необитаемом острове, а в Кламаре, где селилось немало русских эмигрантов, известных мало-мальски образованному человеку (например, Николай Бердяев). Прожив с Божневым в Кламаре около десяти лет, Элла Михайловна не познакомилась ни с кем из его окружения, что само по себе невероятно, однако прямо вытекает из ее воспоминаний, которые включены в нашу книгу. Это странное и малообъяснимое затворничество было до такой степени мифологизировано супругами, что, рассказывая об их переселении в 1939 году в Марсель, где их никто не знал и они никого не знали (почти несомненно, что инициатором переселения явился Божнев), Каминер в своих поздних воспоминаниях рисует апокалиптическую картину вокзальной давки и переполненных поездов, отъезжавших из Парижа, будто в него уже входили немцы (оккупация французской столицы произойдет только через год, 14 июня 1940 г.). Свидетель событий А. В. Бахрах справедливо попенял Элле Михайловне на это (их краткая переписка приведена в нашей книге). Но то, что в мемуарах Бахраха считалось бы смертным грехом отступления от исторической истины, для Каминер, до конца жизни оставшейся под обаянием личности своего мужа, в том числе, конечно, и под обаянием поэтическим, полностью соответствовало романтическому наполнению божневской биографии.

— Не симпатизировавший поэту критик и мемуарист русского зарубежья Александр Бахрах как-то отметил, что хотя Божнев и «был человек культурный и начитанный, поэтически образованный и одаренный», но свой талант он «как-то попусту растратил». Согласны ли вы с этим утверждением?

ВХ: Прежде всего я не совсем согласен с вашим утверждением о «не симпатизировавшем поэту критике и мемуаристе» Александре Бахрахе. Поскольку в книге этот вопрос подробно разбирается, я не стану здесь его комментировать, а лишь отошлю заинтересованного читателя к соответствующим страницам. Добавлю к этому, что Бахраху принадлежит вполне позитивная рецензия на божневский «Фонтан», упоминавшийся ранее (см.: Дни. 1928. 5 февраля). Что же касается существа вопроса, то для меня любая однозначность, когда дело идет о сложных, многослойных и противоречивых феноменах, вообще неприемлема. Божнев и как личность, и как творческий деятель, оставивший после себя огромное, по-настоящему еще не осмысленное художественное наследие, относится именно к такого рода феноменам. Главная цель моей и В. Резвого работы над книгой, о которой мы беседуем, в конечном счете и заключалась именно в том, чтобы способствовать этому осмыслению. То, что из этого получилось, и получилось ли вообще, судить, конечно, не нам, а читателю.

ВР: Бахрах, как видно из посвященного ему раздела, в своих воспоминаниях не стремился ни к документальной точности, ни к объективности оценок. К тому же не вполне понятно, познакомился ли он с творчеством Божнева 1930–1940-х годов и оценил ли его по достоинству. Но растрать Божнев свой талант попусту, вряд ли мы стали бы вкладывать столько времени и сил в книгу связанных с ним материалов, которая — только шаг на пути осмысления божневского феномена, и то лишь в его биографическом и литературном аспектах. К сожалению, Музей наивной живописи, любовно собиравшийся Божневым на протяжении многих лет, оказался разрознен вскоре после его смерти, говорить о сохранности Музея камней и вовсе не приходится. И хотя большинство известных рисунков самого Бориса Борисовича воспроизведено в нашей книге, надежда на осмысление Божнева как художника и коллекционера исчезающе мала, но расстаться с ней трудно.