Власть через изобилие. Как скроллинг стал инструментом контроля

Азат Капенов

Страшная правда ленты: чем больше новостей, уведомлений, рилсов и событий проходит через экран, тем труднее понять, что из этого действительно имеет значение. Философ, автор канала «Записки из подполья» Азат Капенов разбирает, как медиа из инструмента социальной мобилизации превратились в зачаровывающую машину — не столько информирующую, сколько удерживающую в потреблении, почему бесконечный поток информации одновременно возбуждает и усыпляет, что общего у соцсетей с теориями Бодрийяра, Хабермаса и Гваттари и каким образом капитализм научился зарабатывать не только на нашем внимании, но и на утрате смысла. Текст для тех, кто хотя бы раз ловил себя на ощущении, что после часа думскроллинга знает обо всём больше — а понимает меньше.

От социальной мобилизации к фасцинации и энтропии смысла

Реальность современности стремительно трансформируется. То, чем она была раньше, исчезает или превращается во что-то совершенно другое. Либо же этот период текучей реальности помогает показать нам ее явления, которые были прежде просто сильнее сокрыты.

Задачей классических медиа было разжигание интереса, пробуждение и концентрация аудитории. Они призывали аудиторию к обратной связи и к коммуникации. Действенность их основывалась на стимулировании в аудитории, скажем так, социально-практического потенциала. Важно было с помощью средств медиа доносить до аудитории то, что пробуждало бы их социальный потенциал.

Это характерная особенность периода модерна (лозунги, марши, объявления о собраниях). Виртуальное пространство было необходимо для увеличения активного потенциала масс в социальной реальности.

Интерпретация реальности претерпевала множественные верификации аудиторией и редуцировалась до одной общей реальности. Если носители могут верифицировать реальность в рамках какого-либо объединения в социальном поле, то реальность не может распадаться на множественные реальности. Социальная практика редуцирует возможности спекулятивных интерпретацией постоянной коллективной практикой.

Эту логику можно описать через концепцию коммуникативного действия Хабермаса. Его идея заключалась в том, что смысл конституируется не индивидуально, а интерсубъективно через участие субъектов в общем речевом пространстве, где высказывания верифицируются совместной практикой и открыты для рационального оспаривания. Жизненный мир, по Хабермасу, держится именно этой коммуникативной ткани.

Например, информация о собрании не остается спекулятивной, потому что люди, приходя на это собрание, коллективно верифицируют реальность этого события друг для друга. Потоки означающих служили средством производства смысла для социальных действий. Означающие подразумевали явную связь с реальностью. Эпоха модерна эксплуатировала аудиторию путем использования аккумулирующих социальную волю означающих.

В эпоху постмодерна, о которой писали Жан-Франсуа Лиотар, Дэвид Харви, Фредерик Джеймисон, Перри Андерсон реальность и ее интерпретации начинают множиться. При этом верификация все больше и больше становятся невозможной. Пространство означающих не отсылает к пространству означаемых. Означающие плодят лишь еще большее количество означающих, которые не приближают к какому-либо фиксированному означаемому.

Это можно назвать началом своеобразной молекуляризации.

«Шизофреническое» мышление сменяет собой «невротическое».

Модернистские границы начинают расшатываться. Движение к «молекулярной» экзистенции позволило увеличить количество социальных свобод, которые также отразились и на развитии информационных пространств. Но и молекулярное ускорение (перманентная, скажем так, детерриторизация) как идея освобождения была в какой-то степени переработана (подвергнута ретерриторизации) в новую структуру информационных потоков, где свободный «Хаосмос» Гваттари, использовался также в виде новых техник контроля.

Это диалектика свободы и контроля работает примерно так: от реальности отрываются символы реальности. Они перерабатываются в потоках означающих и с помощью медиа возвращаются в реальность, замещая ее или же дискредитируя до того уровня, что реальность теперь выглядит как ирреальное, а симуляционное, наоборот, выглядит более убедительно.

Это смешение вымысла и правды является результатом ускорения процессов и неспособности из-за этого устанавливать границы между ними. По крайней мере, на уровне больших историй уже гораздо сложнее установить реальность. К какой-то определенной гомогенной реальности сложнее принудить индивида. Реальность становится социально «молекулярной».

При этом акторы власти и контроля разрабатывают техники вторжения в эти «молекулярные» зоны реальности, которые бы не воспринимались субъектом как что-то внешнее по отношению к нему.

«Шизофренические» нарративы расплавляют устойчивые нарративы и символы. То, что было необходимо для определенной цели, теперь выполняет другие цели, при этом, возможно, продолжая мимикрировать под выполнения прежних целей. Капитализм, например, не работает с удовлетворением спроса, а сам его активно создает.

Масштабные идеи подверглись молекуляризации.

Современные медиа разгоняют трансляции новостных потоков, но увеличение скорости лишь уменьшает динамику социума. Аудитория подвергается эффекту фасцинации. Социальная активность застывает при виде этих потоков означающих.

То, что раньше выполняло функцию активизации социальных энергий, теперь ее усыпляет. Медиа воздействуют на социальный потенциал аудитории в большей степени седативно.

Приведем несколько гипотез Бодрийяра по этому поводу:

Либо информация продуцирует смысл (негэнтропийный фактор), но оказывается неспособной компенсировать жестокую потерю смысла во всех областях. Попытки повторно его инъецировать, через все большее число СМИ, сообщений и контентов оказываются тщетными: потеря, поглощение смысла происходит быстрее, чем его повторная инъекция.

Разберем первую гипотезу. Чем же может быть обусловлена такая быстрая инфляция смысла? Возможно, ответ лежит в коммерциализации СМИ. Медиа ставят задачу производить не контент рождающийся из реальности, а потоки контента, которые будут сами рождать реальность. Аудитория не занимается просмотром и анализом информационных потоков, а потребляет их, как и многое другое в капиталистических пространствах.

СМИ выступают теперь как компании по производству новостей, а производят конструктивные реакции на то, что достойно быть новостью. Новости — это их продукт.

И, как мы говорили раньше, современные капиталистические акторы не ждут спроса, чтобы ответить предложением, а успешно и безостановочно создают его сами, выдавая свой продукт за спрос, исходящий от общества. Предложение как означающее отрывается от спроса как означаемого. Тем самым высвобождая для себя бесконечно самоактуализирующуюся причинность.

Один из ключевых вопросов современности заключается в том, насколько нуждаемся мы в таком большом количестве информации. Большинство новостей мы не можем проверить на истинность. На большинство событий мы не можем повлиять (в том числе именно потому, что не знаем, насколько они истинны). Событий всегда больше чем времени у субъекта. Субъект становится придатком к информационным потокам еще сильнее. Информационные пространства запускают конвейер новостей и образов, а также стараются, чтобы этот конвейер работал бесперебойно.

Такого рода подход создают капиталистические отношения, которые ускоряют процессы. Консюмеризм в пространствах информационных потоков является современной реальностью. Задача в том, чтобы люди привыкли потреблять информацию, как они потребляют другие блага капитализма. Компания создает спрос сама и вызывает привыкание у аудитории. Зависимость от той или иной продукции являются современными методами контроля и власти, нежели просто открытое подавление индивида.

Информационные потоки оторвалась от своей функции эпохи модерна и стали дрейфовать в шизофренических капиталистических потоках. Они стали товаром и развлечением. Информационные потоки воздействуют и как антидепрессант, и как шоковая терапия для аудитории. Они шизофренизируют аудиторию массивными потоками информации и одновременно вводят в своеобразное состояние социального анабиоза. Информационные потоки чередуют возбуждающие эффекты и седативные.

То, что коммерциализируется, зачастую не имеет долгой жизни (марки машин надоедают, мода на одежду быстро сменяется, виды развлечения становятся скучны и сменяются другими видами). Это может наталкивать наc на онтологический анализ самого капитализма. Все что коммерциализируется склонно быстро становиться мертвым. Это похоже на оккультные обряды, в ходе которых человек обязуется впустить в себя мортальные сущности за возможность получить материальные блага. Так и с капитализмом.

Попадание в зоны коммодификации способствует быстрой мортализации всего, кроме самой логики равнодушной коммодификации.

Например, французский философ-традиционалист Рене Генон называл современность царством количества, эпохой в которой качественное вытесняется исчисляемым, а всякая вещь, попадая в режим количественного воспроизводства, лишается своей онтологической плотности.

Несмотря на различие эпох и традиций, к схожей интуиции приходят и мыслители совершенно иного толка. Ник Ланд, один из теоретиков акселерационизма, описывает капитал как телеологический процесс, использующий все как временный субстрат для собственного ускорения, где даже сам человек выступает преходящим материалом.

Другой же современный мыслитель Реза Негарестани, в рамках своей философии, разворачивает эту логику через фигуру нефти как субстанции с инфернальной агентностью. Нефть у него — кровь земли, мертвая органика, действующая через живых и подчиняющая их своей геологической воле.

В контексте капитализма нефть становится его буквальным и символическим субстратом, чёрной кровью, питающей машину производства и одновременно свидетельствующей о ее мортальной природе.

Итак, консьюмеристский подход к потокам информации запускает процесс ее быстрой эрозии, инфляции, потому что сама по себе информация ценности не имеет в таких подходах. Ценностью является ее быстрая сменяемость. Тренды рождаются и умирают быстро в современных информационных пространствах. Главной ценностью становится быстрая сменяемость и непрерывность изменений.

Вторая гипотеза Бодрийяра:

Либо информация вообще ничего общего не имеет с сигнификацией. Это нечто совершенно иное, операционная модель другого порядка, внешнего по отношению к смыслу и его циркуляции. Такова, в частности, гипотеза Клода Шеннона, согласно которой сфера информации, сугубо инструментальная, техническая среда, не предполагает никакого конечного смысла и поэтому также не должна участвовать в оценочном суждении. Это разновидность кода, такого как генетический: он является тем, что он есть, он функционирует так, как функционирует, а смысл — это что-то иное, что появляется, так сказать, после факта, как у Моно в работе „Случайность и необходимость“. В этом случае, просто не было бы никакой существенной связи между инфляцией информации и дефляцией смысла.

Здесь Бодрийяр концентрируется на мысли о том, что сама по себе информация не имеет ничего общего со смыслом, бременем, которым ее наделяют. Это потоки кодов и знаков, в рамках которых кто-то может увидеть что-то, что означает что-либо, что имеет какой-то смысл. Жизнь как бытие в пространстве и времени опосредуется информационными потоками. Информация — это фантомы жизни в пространстве и времени. В какой-то степени информация является как бы не отражением реального, а больше нашей фантазией о реальном.

Задача информации модерна — призывать к чему-то, создавать систему социальных, онтологических координат. Задача информации современности — создать полифонию призывов, чтобы, наоборот, лишать аудитории этой системы координат и, лишая ее этой системы координат, зарабатывать на хаотичных попытках аудитории найти означающее, которое не окажется пустышкой.

Третья гипотеза Бодрийяра:

Либо, напротив, между этими двумя явлениями существует жесткая и необходимая корреляция в той мере, в какой информация непосредственно разрушает или нейтрализует смысл и сигнификацию. Тем самым оказывается, что утрата смысла напрямую связана с разлагающим, разубеждающим действием информации, средств информации и средств массовой информации.

Если аудитории говорить одно и то же с помощью различных средств информации, то она в это поверит и сможет осмыслить. Если аудитории преподносить информацию в строго иерархическом порядке, разделяя информацию по степени важности, то рефлексия будет работать в рамках этой иерархизированной информации.

Но если это деиерархический поток стремительно отмирающей информации, то проблема осмысления отпадает. То, на что была реакция аудитории, уже сменилось другим. То, что заявляло о своей истинности, оказалось ложным по заверениям другого потока, тоже заявляющего о своей истинности.

Фасцинирующие потоки уничтожают смысл. Остается лишь попытка пережить положительный аффект из этих гибких означающих. Остается только возможность, не имея возможности ухватить смысл и сформировать цельную картину, хотя бы насладиться этим мерцанием динамичных потоков означающих или просто расслабиться (восстановить силы) для возможности продуктивной фокусировки в будущем.

Деиерархизация потока как инструмент психической деструкции

Дальнейший рассмотренный нами пример иллюстрирует возможное влияние этих информационных конвейеров на сознание аудитории.

Помимо широко известных пыток людей при допросах (избиение, запугивание, шантаж, лимитирование сна, еды и способности удовлетворять другие физиологические потребности) существовала, а возможно существует и по сей день, пытка с помощью длительного аудиовизуального воздействия. Так, в США в рамках секретной программы ЦРУ «МК-Ультра» исследовались пределы устойчивости психики под воздействием цикличных звуковых частот. Великобритания же в период обострения этнополитического конфликта в Северной Ирландии (известного как «The Troubles»), применяла к задержанным так называемые «пять методов» психологического давления, где одним из методов было многочасовое воздействие непрерывным «белым шумом». Позже эти техники систематически использовались США в тюрьмах Гуантанамо и Абу-Грейб после 2001 года.

Людей в рамках такого рода пыток заставляют длительное время слушать или созерцать однотипные либо резко контрастные аудиовизуальные ряды: классическая музыка или тяжелый рок могут транслироваться на экстремальной громкости вперемешку с криками детей, бытовой руганью, индустриальными шумами, звуками эротического содержания и т. д.

Такое воздействие лишает человека возможности вести внутренний монолог, так как громкий и хаотичный звук физически занимает всё когнитивное пространство, не давая сосредоточиться или, например, успокаивать себя молитвой.

Использование диссонирующих рядов, например, детских песен вперемешку со звуками насилия, вызывает глубокий психологический шок, так как мозг тщетно пытается найти логику в хаосе, что ведет к быстрому истощению нервной системы.

Люди от длительного и хаотичного воздействия данного метода на органы зрения и слуха переполняются тревогой, пытаются сопротивляться, испытывают страх или же странное патологическое чувство опустошения. Спектр их эмоционального состояния крайне широк, но все эти спектры объединяет то, что человеческой психике крайне сложно выдерживать такого рода перегрузки на свои органы чувств.

В конечном итоге отсутствие пауз и цикличность стирают грань между реальностью и иллюзиями, разрушая барьеры критического мышления и приводя личность к состоянию полной внушаемости. Подвергающийся пыткам как бы впадает в гипнотическое состояние, транс, интеллектуальный анабиоз.

Вызвано это, скорее всего, тем, что мозг из-за длительного вливания разнородной и меняющейся информации испытывает тревогу оттого, что не способен как-то структурировать данное динамичное информационное воздействие.

Спасая себя от информационной перегрузки, сознание как бы отстраняется, отчуждается от того внешнего воздействия и от своего «долга» как-то это воздействие анализировать.

Сознание, испытывает, скажем так, необходимость расставлять информационные потоки в своеобразную иерархию, тем самым раскладывая для самих себя информацию по степени важности и необходимости. Это сложные процессы по сортировке входящей информации и создания паттернов реакции на них.

Информационные потоки деиерархические, стремительные, быстро сменяющие друг друга, ставят сознание в тупик. Сознание перегружается и отчуждается от своих функций аналитики, погружая человека в состояние как бы гипноза, транса. Так, возможно, человеческое сознание борется против внешних шокирующих, экстремальных информационных перегрузок.

Повседневность как «добровольная пытка»

Данные эффекты на психику, приведенные выше, мы можем обнаружить не только в жестких реалиях допросов и пыток, но и в повседневности. Вернее, можно сказать, их как раз и легче обнаруживать в повседневности, а не в реалиях пространств, чьими задачами являются допросы и пытки. Но именно из-за усыпляющего рутинного эффекта повседневности данный эффект не всегда оказывается обнаруженным.

Одним из лучших примеров является эффект своеобразного транса при скроллинге лент с событиями в социальных сетях. Потоки фрагментированных, ничем не связанных динамичных событий (новости, юмор, пейзажи, коты и т. д.), которые являются зачастую повседневной аудиовизуальной реальностью социальных сетей, нагружают сознание своих пользователей. Фрагментация и динамичность, мозаичность и неиерархичность смыслов ставят сознание перед трудной дилеммой: пытаться отрефлексировать и структурировать все (что, видимо, невозможно или очень энергозатратно) или же отказаться от тяжелой задачи по анализу потоков этих информаций и отключения определенных функций мозга.

Пользователи социальных сетей могут заметить, как иногда их подводит чувство времени или пространства при просмотре лент социальных сетей. Пользователи социальных сетей могут вспомнить странное ощущение амнезии после пребывания в социальных сетях. Проиллюстрировать это можно такой фразой:

Я столько всего увидел, листая ленту социальной сети, но я почти или вообще ничего не помню.

Скорее всего, эти и многие другие примеры «отчуждения» сознания от своих функций при динамичном созерцании потоков информации являются результатом защитных реакций мозга. Ощущение опустошенности и вялости также является следствием таких перегрузок, так как мозг, скорее всего, полностью не будучи способным отключаться от данных процессов, пребывает в состоянии неидентифицируемого индивидом стресса и дезориентированности.

О феномене такой пассивной активности людей Ги Дебор писал следующее:

Отчуждение зрителя в пользу созерцаемого объекта (который является результатом его собственной бессознательной деятельности) выражается следующим образом: чем больше он созерцает, тем меньше он живет, чем больше он соглашается признавать себя в господствующих образах потребностей, тем меньше он понимает собственное существование и собственное желание…

Можно сказать, что приоритет в пользу такого рода созерцательного бытия размывает границы между созерцателем и объектом созерцания, превращая индивида в своеобразное приложение к потокам информации.

Новые формы активности все больше и больше основываются на пассивности индивида.

При пытках люди были готовы на многие компромиссы, лишь бы они прекратились. В рамках же современной обыденности люди с удовольствием сами нагружают свое сознание множеством аудиовизуальных потоков, устраивая пытки своему сознанию совершенно добровольно. Можно было бы использовать дискурс угнетения и манипуляций в данном конкретном случае, но, скорее всего, в рамках этого примера будет справедливее сказать, что подверженность фасцинации от информационных потоков есть не побочный эффект от интоксикации сознания событиями, а сама цель аудитории.

Хотя, конечно же, логика дискурса власти здесь также прослеживается в создании и распространении такого рода техник погружения в информационные потоки. Власть выражается уже не в физическом или экономическом подавлении. Дискурс власти и подчинения функционирует также и через способность подвергать индивида фасцинации.

Через эксплуатацию внимания формируются новые виды контроля и власти. Желание уйти в небытие, раствориться являются характерными желаниями аудитории, захваченной энергией танатоса (стремление к смерти и исчезновению). Данные социально-информационные пространства выполняют эту роль для людей в рамках их негласного общественного договора.

То есть данные потоки являются и теми, кто как бы помогает индивидам переживать своеобразный отдых от внешних отчуждающих структур (труд, напряжение), но при этом формируют привычку к другой форме отчуждения. Это другая форма отчуждения выражается в отчуждении от своей субъектности или упрощения себя до уровня пассивного созерцания. Отчуждение от довлеющей неизменности своей субъектности, помогает расщеплять переживания своего опыта и погружать индивида в завораживающие гетерогенные потоки информации.

Дальнейшим же побочным эффектом от этого погружения в потоки информации (информационный седативный эффект) можно назвать привыкание к такому виду потребления информации, что может пагубно сказаться на работе с информацией уже не в рамках досуга, а, например, в профессиональной деятельности.

Индивид может привыкать воспринимать информацию как мозаичный поток, в котором нет необходимости выстраивать причинно-следственные связи, анализировать материалы, уметь долго концентрироваться.

То есть информация начинает переживаться как потоки атомизированных аффектов, не влияющих друг на друга. Последствия идущие за возможностью переживать расслабляющее отчуждение, будучи завороженным движением лент социальных сетей, выражаются в привыкании сознания работать в таких режимах в моменты соприкосновения с информационными пластами. Субъекту не всегда удается оберегать свои границы интеллектуального от смешения с паттернами работы сознания во время созерцания информационных потоков.

Потребительское отношение к информационным потокам вызывает патологические эффекты, которые двигаются в рамках иерархии навстречу друг другу и снизу, и сверху (от создателей этих информационных потоков и от желания аудитории «отчуждаться от жизни и своего я» с помощью этих потоков).

Цитата Ги Дебора о все большей «товаризации» жизни в целом и в различных пространствах жизнедеятельности в частности наглядно подтверждает наши размышления:

Спектакль — это идеология par excellence, так как он выражает и проявляет в своей полноте сущность любой идеологической системы: обеднение, подчинение и отрицание действительной жизни. Материально спектакль является «выражением разделения и отчуждения между человеком и человеком». «Обман, возведенный в новую степень», в нем сосредоточенный, имеет свою основу на том производстве, посредством коего «с массой предметов растет… новая область чуждых сущностей, которым подчиняется человек». Это высшая стадия той экспансии, что обращает потребность против жизни. «Потребность в деньгах есть, следовательно, подлинная потребность, производимая политической экономией, причем единственная потребность, какую она производит» (Экономико-политические рукописи). Спектакль распространяет на всю общественную жизнь принцип, который Гегель в «Йенской реальной философии» понимал как принцип денег, это — «в себе движущаяся жизнь мертвого».

Во второй части своей цитаты Дебор концентрируется на потребности в деньгах. В нашем же случае вызывание у аудитории патологической потребности в информации также может являться подлинной потребностью, производимой акторами распространения информации в рамках средств массовой коммуникации (Социальные сети, СМИ и т. д.).

Средство коммуникации в этом случае не несет сообщение, а само и есть сообщение.

К реалиям социально-информационных пространств также применима и вышеуказанная цитата Гегеля, но где уже не принцип денег, а принцип информационных потоков будет являть собой «в себе движущуюся жизнь мертвого».

Восприятие информации как элемента оживляющего социальные потенции, теперь расширяется и можно говорить и об обратном эффекте. Многомерность информации создает вокруг себя уже нарратив не спроса, а нарратив вообще главной возможности экзистенции. Оправдывающие сами себя системы характерны для логики того, что Фредрик Джеймисон называл поздним капитализмом.

Капитал от концепта создания товаров для удовлетворения спроса, превращается в самобытное явление стремящееся монополизировать пространства дискурсов о мировоззрении вообще. Из функции он становится смыслообразующей идеей, которая уже стигматизирует как функцию и приложение к себе все остальные явления. С информацией схожая история. Из элемента простого служения чьим-либо взглядам, информация превращается в важный элемент, через который может формироваться индивидуальная и общественная экзистенции.

Эта логика прослеживается в рамках реальности социальных сетей, где формирование вокруг своей жизни информационных потоков и трансляция их аудитории является важнейшей и даже главенствующей идеей у пользователей. Постепенно логика бытия сменяется с существования информации для каких-либо жизненных нужд, на существование жизни и ее проявлений для нужд информационных потоков. Элементы жизни, существующие как элементы услуг, приобретают статус уже другого формата.

Капитал и информация становятся мировоззренческими концептами, чья логика так или иначе начинает теснить другие виды мировоззрения, которые еще активно проявлялись в эпоху модерна. Восприятие жизни индивида проходит уже не через оптики этики, долга, служения и так далее, а через оптики капиталистических и информационных нарративов.

Вместо этики приходят тренды, вместо правды — «постправда», вместо служения — потребление. Вовлечение в информационные потоки и потоки капитала становятся новыми аксиомами бытия. Тогда как еще модерн сохранял восприятие капитала и информации в их классическом функциональном восприятии.

Можно сказать, что тенденция быть фасцинирующим и самому подвергаться фасцинации формируются как результат этого перехода в восприятии процессов и методов новой индивидуализации. Информационные потоки в большей степени теперь функционируют как элементы игры замкнутой на самой себе. Это тоже одно из проявления видов атомизации, когда структуры появляющиеся от спроса и необходимости, постепенно утверждаются как совершенно самостоятельные, независимые структуры. Они выстраивают свою логику уже не через примыкание к другим каким-либо элементам социальной жизни, а вполне себе способны даже навязывать необходимость своего существования всему остальному.

Агонистика «языковых игр» и логика травмы

Здесь проявляется концепция, которую Жан-Франсуа Лиотар называл агонистикой «языковых игр». В условиях распада больших нарративов единое поле смыслов разлетается на мириады локальных дискурсов. Ярким примером служит логика меньшинств, которая в рамках капиталистической детерриторизации превращается в агрессивную экспансию микронарративов.

Вместо поиска общих точек соприкосновения с большой социальной реальностью, потоки замыкаются в своих «молекулярных» зонах, требуя от глобального пространства тотальной подстройки под свои внутренние коды.

Это все подсвечивается риторикой о травме, где личный или групповой болезненный опыт коммерциализируется и превращается в неоспоримый аргумент власти. В рамках «языковой игры» травмы любое сомнение со стороны Другого трактуется как акт насилия, что делает диалог невозможным в принципе. Травма перестает быть тем, что требует исцеления. Она становится капиталом, скажем так, «священным означающим», которое навязывает свою иерархию ценностей всему обществу.

В итоге информационные потоки перестают быть средством коммуникации и становятся средствами фасцинации и самопрезентации, где уже нет цели достижения истины, но есть лишь бесконечное расширение территории своей специфической игры, не признающей никаких внешних критериев верификации. Эту логику можно объяснить такой фразой:

Капитал и капиталистические нарративы существуют потому, что они существуют и этой логики, объясняющей смысл существования, уже достаточно.

Капиталистический мимесис

Информационные же пространства тесно связаны с потоками капитала. Это слияние формирует замкнутый круг, где логики необходимости и реального спроса уже абсолютно не нужны.

В рамках анализа этих трансформаций в информационных пространствах можно отметить ряд авторов, которые концентрировались на осмыслении информационных пространств и культуры вообще в связи с логикой капитала. Такие авторы как Жиль Делёз и Феликс Гваттари, Ги Дебор, Дэвид Харви анализировали как все больше и больше социальных, культурных явлений подвергаются колонизирующему эффекту логики расширяющегося капитализма, которая стремится подчинить все структуры служению капиталу.

Структуры перенимают форму существования, которая свойственна позднему капитализму, которая выражается во все большей самоактуализации и независимости от внешних смыслов. Это действие можно назвать капиталистическим мимесисом.

Спрос теперь является искусственным явлением, оторванным от реальности. Такой вид управления спросом высвобождает неограниченный потенциал для структур, функционирующих в парадигме капиталистической логики.

Информация функционирует как замкнутая, вакуумная система, у которой задачей является захват воображения аудитории и удерживании ее в этом перманентном состоянии.

Изобилие как форма контроля

Логика формирования желания классического психоанализа здесь является хорошей иллюстрацией. Считалось, что желание произрастает из лимита, дефицита. Пока нет дефицита, то нет и желания. Дефицит создает властная структура (фигура отца), которая создает разделение между индивидом и бесконечным удовольствием (грудь матери с потоком молока). Таким образом актуализируется формирование желания. Логика же современного капитала изменяет этот концепт, убирая из дискурса желания элементы дефицита.

Классический капитализм и информационные пространства работали еще в рамках логики классического психоанализа. Формируя себя, отталкиваясь от дефицита, они могли существовать. Дефицит на какие-либо товары, услуги и информацию являлись той причинной функционирования акторов капитала и информации. Это мы можем увидеть еще в модернистских структурах, где дефицит является важнейшим элементом функционирования. Постепенно же сами эти структуры начинают своим же существованием формировать и дефицит и желание.

То есть спрос и предложение постепенно переходит под управление этих структур, тогда как раньше спрос был элементом внешнего от капитала и информации пространства.

Вспоминая цитату Бодрийяра про исчезновение смысла во все увеличивающихся потоках информации, можно сказать, что как раз таки смысл перестал иметь важное место в логике формирования данных потоков.

Смысл, спрос, необходимость, дефицит перестают играть важные роли в формировании информационных потоков. Снова логика отрыва означающих от означаемых здесь достаточно иллюстративна. Означающее в виде потоков информации отрываются от означаемого в виде смысла, спроса, дефицита, важности.

Теперь этим элементам нет необходимости в том, чтобы информация множила саму себя и находила смысл в самой себе. Эта логика захватывает и потребителей информации. Возможность созерцать сами потоки информации есть главная цель созерцающего. Его мотивация не отталкивается от дефицита, смысла, лимита, важности как это в большей степени было раньше. Само созерцание потоков выходит на первый план аудитории, проявляя ту же логику, что и у потоков капитала и у потоков информации.

Если желание, а в данном случае смысл, не формируется от каких-либо внешних объективных причин, то актор, который раньше получал право на субъектность только благодаря спросу и дефициту, теперь же получает неограниченные возможности по самоактуализации и самопрезентации. Капитал, информация, индивид, смысл и желания становятся важны сами по себе и не формируются от первичного ограничения и дефицита.

Здесь можно заметить схожесть этого явления с тем, что описывали Делёз и Гваттари говоря о концепте шизофрении как явлении основывающемся на независимом изобилии (изобилие времени и пространства, субъектностей, желаний, возможностей), которое отрывается от каких-либо лимитирующих структур.

Это способность образовывать смыслы вне зависимости от каких-либо структурных ограничений (спрос, этика, задача). Новые пространства — это пространства своеобразного изобилия.

Новые виды контроля пролегают теперь не через возможности создавать дефицит, как это было в классическом психоанализе. Фигуры отца проявляют себя не в возможности что-то отобрать и наложить вето. Фигура отца управляет способностью создавать потоки изобилия без возможности индивиду отказаться от данных потоков. Индивид не может от них отказаться, но и не может их все принять. Из этого вырастает форма контроля.

Власть конструируется в рамках логики накладывания вины за невозможность индивидов принять все блага, которые им предоставляет общество изобилия. Принятие же всех этих потоков является сверхзадачей для субъекта. Тем самым логика изобилия как бы подразумевает текучего субъекта. Ведь если есть границы, то значит есть лимит. Если есть лимит, то невозможно коммуницировать с потоками изобилия. Если есть невозможность коммуницировать с потоками изобилия, то рождается вина за эту неспособность вобрать все, что тебе предлагает «заботливая» капиталистическая «фигура отца».

Исчезновение субъекта в рамках процесса потребления информационного изобилия (гипнотический отупляющий скроллинг и т. д.) иллюстрирует данную логику. Информация, существующая для субъекта, подчинена его желанию. Желания субъекта имеют определенный лимит. Для установления своей власти капиталу и информации нужно сначала сделать субъекта приложением к своим товарам и услугам, а впоследствии вообще расщепить, сделав границы субъектности и границы информации и капитала отсутствующими.

Фасцинация создает этот эффект исчезновения субъекта, превращая субъекта в пространства через которое течет информационный поток без ограничения и контроля. Ленты социальных сетей и пользователи завороженные ими без цели и необходимости являются достаточно наглядными примерами этой тенденции. Эта все та же логика шизофренизации явлений. Ведь изобилие можно принять полностью только потеряв ограниченную субъектность, лимитирующую потоки изобилия. Это негативная шизофренизация, которая вряд ли может отражать тот созидательный шизофренический концепт, о котором писали Делёз и Гваттари.

Шизофренизация со стороны многих современных информационных структур является не освобождающей, а еще больше подавляющей индивида. Субъект как стабильная структура начинает изменяться в сторону своеобразного отсутствующего субъекта. Отсутствие субъекта исключает невротичного модернистского субъекта, но в то же время усиляет тревогу из-за невозможности сформировать какую-либо стабильную субъектность.

Фрагментарная экзистенция трендов, моды, социального внимания функционирует в логике динамичных изменений. Логика изобилия информационных потоков может быть тоталитарной в рамках размывания субъектности для большей проходимости информационных потоков изобилия.

Также как уничтожают субъектность во время пыток заключенных для формирования послушных тел, о которых писал Мишель Фуко. Также и в «свободных» пространствах динамичных потоков означающих происходит расщепление субъекта, для того, чтобы он, наконец, смог вобрать в себя все изобилие, которое создается капиталистической машиной.

Освобождающий и созидательный потенциал шизофренизации проявляется в осознанной работе самого индивида по формированию своего мировоззрения.

Современные информационные пространства, атакуя субъекта гетерогенными потоками информации, не позволяют субъекту выстраивать свое мировоззрение.

Субъект превращается в пространство, через которое свободно курсируют потоки. Информация, также как и капитал, стремится к независимости от внешних причин и монополии. Фасцинирующий эффект информационных потоков является проявлением этого стремления, а человек — целью и препятствием, которое фасцинация должна преодолеть, чтобы не иметь уже никаких ограничений.

Делёз и Гваттари размышляли о появлении нового типа личности, выстраивающей психику по новому свободному от дефицита и фамилиализма образцу. Отказ от фигуры отца в рамках анализа формирования желаний способен высвобождать творческий потенциал и защищать желания от власти тоталитарных структур.

Данную логику, как мы видим, очень эффективно используют властные структуры, но освобождая себя от фигуры субъекта и его спроса, тем самым давая самим себе бесконечную причину для смысла своего существования.

Можно сказать, что большинство людей по сравнению с властными структурами гораздо инертнее и медленнее используют эту логику шизофренизации Делёза и Гваттари.

Структуры капитала, информационных пространств и государства, напротив, очень эффективно осваивают данную логику. Расщепляя границы между собой, смыслом, спросом, необходимостью и субъектами, информационные пространства по типу капитала способны лучше захватывать и подчинять индивида, расшатывая его границы и превращая его в открытое пространство для движения потоков капитала и информации.