Другие реформы

О романе Мо Яня «Чесночные баллады»

Китайские реформы конца 1970-х годов традиционно воспринимаются как безусловная история успеха, превратившая бедную аграрную страну в современного глобального лидера. Однако за фасадом последовательных побед скрывались периоды растерянности, социальных конфликтов и болезненной адаптации. Роман Мо Яня «Чесночные баллады», написанный в переломном 1988 году, запечатлел именно эту изнанку перемен — на примере сельского бунта, вызванного провалом реформ на местах. Иван Зуенко рассказывает о том, как этот роман отразил обратную сторону «долгих восьмидесятых».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мо Янь. Чесночные баллады. М.: Эксмо, 2026. Перевод с китайского Кирилла Батыгина

Мы уже привыкли к тому, что китайские реформы, начавшиеся в конце 1970-х годов и — официально — продолжающиеся до сих пор, изображаются как безусловная история успеха: путь от одной победы к другой. Казалось бы, с положительным итогом этих реформ спорить невозможно. Китай за несколько десятилетий из бедной аграрной страны, охваченной смутой культурной революции, превратился в современное развитое государство. Все так, но справедливо и то, что реформы не проходили гладко, не были последовательными и, уж конечно, не обошлись без побочных эффектов.

Свое предисловие к переводу романа Мо Яня «Тринадцатый шаг» я назвал «Другие восьмидесятые», пытаясь подчеркнуть, по сути, ту же мысль: «долгие 1980-е» в Китае были временем не только успехов и надежд, но и растерянности, потери опоры в жизни, когда прежние правила уже не работали, а новые пугали своей непонятностью и непрозрачностью.

Эта статья называется «Другие реформы», поскольку акцент в романе делается именно на реформах. Причем не в городе, а на селе.

Роман «Чесночные баллады» написан в 1988 году, и в самой этой дате человеку, знакомому с хитросплетениями новейшей китайской истории, угадывается многое. Это удивительный год. Незадолго до этого, в октябре 1987 года, в Китае прошел XIII съезд правящей Коммунистической партии, на котором было принято смелое решение: обеспечить успешное проведение экономической реформы преобразованиями в политической сфере. Преобразования тоже смелые: отделить партию от государства, сделать ее чисто политическим институтом, который не вмешивается в управление.

У политической реформы оказалось много противников. Первые намеченные меры на местах фактически саботировались. В попытке все-таки «расшевелить» косный партийно-административный аппарат «реформаторы» инициировали невиданную по китайским меркам гласность в печати. Интеллигенция и студенты поддержали этот порыв. Они стали гораздо откровеннее и критичнее высказываться. И уже весной 1989 года все эти настроения привели к протестам, центром которых стала площадь Тяньаньмэнь в Пекине.

А в феврале 1988 года молодой 33-летний Мо Янь, внезапно ставший известным и популярным после киноэкранизации повести «Красный гаолян», приехал из Пекина к своим родителям в родной уезд Гаоми провинции Шаньдун для празднования Нового года по лунному календарю.

Здесь в местной газете «Дачжун жибао» он прочитал об инциденте, который произошел в соседнем уезде Цаншань в мае 1987 года, когда местные крестьяне подняли настоящий бунт против чиновников, прекративших закупки их продукции со ссылкой на перепроизводство и переполненные склады.

Беспорядки продолжались один день, 27 мая, и свелись к тому, что крестьяне, требовавшие встречи с уездным руководством, выбили стекла в здании правительства и повредили несколько машин. Некоторым особо отчаянным удалось прорваться в здание, где они разгромили кабинеты, испортили мебель и попавшиеся под руку документы. Уже к вечеру порядок был наведен, зачинщики арестованы. Впоследствии досталось не только им, но и уездным руководителям, которых сняли с должностей за допущенные ошибки (впрочем, сам Мо Янь, судя по последним строкам романа, в должной проработке их просчетов уверен не был).

Эта история хорошо ложилась в русло усилий «реформаторов» по борьбе с консерваторами на местах, поэтому ей был дан ход в прессе. Прочитав об инциденте в газете, Мо Янь был настолько возмущен (или же, наоборот, вдохновлен перспективами скорых перемен, которые должны были видеться ему неизбежными при наличии политической воли бороться с проблемами на селе), что отложил в сторону свои текущие проекты, включая уже упоминавшийся «Тринадцатый шаг», и, как считается, всего за 35 дней написал «Чесночные баллады». Он сохранил канву (включая те самые злосчастные стрелки чеснока, которые выращивали цаншаньские крестьяне), но сконструировал все остальное.

Как Мо Янь сам признает в авторском послесловии, он не изучал никаких иных материалов о бунте, кроме газетных заметок, и не выезжал в Цаншань для сбора интервью. Очевидно, ему это было и не нужно. Он и так отлично представлял жизнь на селе — тем более что и сам родился в деревне, и до 21 года, когда оказался в рядах Народно-освободительной армии Китая, работал на земле. Да и проблемы на селе в двух соседних уездах вряд ли могли чем-то существенно отличаться.

На тот момент реформы отнюдь не казались «историей успеха». Если одни считали их половинчатыми, чересчур осторожными и требовали расширения и углубления, то другие относились к ним примерно с теми же чувствами, с какими в начале 1990-х обманутые «приватизацией», оставшиеся без пенсий, накоплений и работы российские граждане воспринимали деятельность Ельцина, Чубайса и иных «младореформаторов».

Суть конфликта, произошедшего в Цаншане (Мо Янь поместил его в выдуманный уезд с говорящим названием Тяньтан, Рай на земле), если описывать его терминами политэкономии, заключается в том, что в рамках политики реструктуризации сельского хозяйства и его адаптации к смешанной экономике со значительной долей рынка местные власти призвали крестьян перейти от производства зерновых к товарным культурам — а именно к чесноку, точнее к стрелкам чеснока, которые используются в китайской кухне. Перепроизводство этого продукта привело к обесцениванию товара. И к этому оказались не готовы ни сами крестьяне, ни чиновники.

Автор близко к тексту оригинальных газетных заметок излагает канву сюжета в последней главе. Можно предположить, что аналогичная ситуация могла возникать и в других уездах применительно к другим товарным сельхозкультурам. В течение нескольких лет в середине 1980-х такое производство было очень выгодно потому, что рынок еще не был перенасыщен, так что все больше крестьян отказывались от посадок риса и отдавали землю под чеснок (фрукты, арахис, хлопок, табак и так далее — нужное подставить).

В случае с Цаншанем весной 1987 года под чеснок была отдана большая часть земли в уезде. Между тем в уезде не хватало не только толковых специалистов, которые могли бы разъяснить риски перепроизводства, но и складов для хранения скоропортящегося продукта (пять-шесть дней с момента сбора), а также обычных дорог и транспорта, чтобы вывезти товар в те же Пекин или Тяньцзинь, находившиеся всего в 600 километрах от места действия.

Когда первый урожай 1987 года был получен и сразу же обнаружился огромный излишек товара, чиновники, ранее продвигавшие посадки чеснока вместо риса, бросили крестьян на произвол судьбы. Иными словами, переход к товарному производству был осуществлен по законам плановой экономики, а при появлении кризисной ситуации власти реагировали по законам рынка.

Масла в огонь подлили многочисленные случаи поборов со стороны различных инстанций, где каждый чиновник стремился нажиться на чрезмерно разбогатевших, по их мнению, крестьянах.

Таким образом, роман концентрируется не столько на том, что именно реформы сделали возможной ситуацию с перепроизводством чеснока, непредставимую ранее, при плановой системе, сколько на том, что реформы создали безграничные возможности для коррупции (отметим, что именно коррупция была главным раздражителем во время «тяньаньмэньского кризиса» 1989 года и именно ради борьбы с ней выходили на улицы и площади студенты, горожане и даже сами чиновники).

Мо Янь напрямую связывает трудности, с которыми столкнулась сельская община, с крахом традиционных социальных структур. Герои романа оказываются между прежними патриархальными устоями (уже заметно угасающими, но все еще сильными) и давлением новой коррумпированной политической власти (она уже действует, но при этом опирается не на традиционные конфуцианские ценности, а попросту на «право сильного»).

Словом, как и в «Тринадцатом шаге», эмоциональным фоном книги становится все то же чувство растерянности и потери почвы под ногами — только на этот раз не в городе, а в деревне. И в этом совершенно очевидно зафиксирован дух времени — дух конца 1980-х в Китае.

За десять лет до того подобное произведение вряд ли могло появиться. И не только потому, что деревня на тот момент продолжала оставаться патриархальной, но и потому, что именно в деревне были получены первые очевидные результаты реформ. И вплоть до середины 1980-х именно наиболее активные и предприимчивые крестьяне, бравшие «семейный подряд» и переходившие к товарной экономике, зарабатывали намного больше горожан, все еще находившихся в тисках плановой системы. Для китайских писателей, работавших в то время — включая и самого Мо Яня, — именно китайская деревня, могучая, героическая, была олицетворением всего Китая, его величия и огромного, пусть и дремлющего потенциала.

К концу 1980-х ситуация поменялась, и своим романом Мо Янь словно «деконструирует» этот миф о китайской деревне, где «палку воткни в землю — она начнет колоситься», только дай крестьянам честно работать на своей земле. Тот самый миф, распространению которого он сам немало поспособствовал в «Красном гаоляне». Сейчас же Мо Янь говорит о том, что реформы так и не принесли крестьянам долгожданного преуспевания. Деревня рисуется все такой же бедной, страдающей от поборов и произвола вышестоящего начальства.

Вероятно, по мысли Мо Яня, все эти проблемы можно было бы исправить, начав эффективную борьбу против коррупции и уволив нерадивых руководителей. Словом, «есть еще на местах отдельные недостатки», но талантливая и острая критика поможет их исправить. Иначе сложно объяснить, на что он, все еще действующий военнослужащий НОАК, рассчитывал, передавая в издательство столь критическое произведение.

Роман был опубликован в журнале и отдельной книгой, но его быстро запретили и опубликовали вновь только два десятилетия спустя. Сам же Мо Янь осенью 1988 года поступил в магистратуру Пекинского педагогического университета, с начала 1990-х получил всемирную известность как автор «Страны вина» и других романов в жанре «магического реализма» и в 2012 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. К тому моменту он давно уже не воспринимался как диссидент, получив всеобщее признание и почет.

Ситуация на селе, конечно, тоже изменилась. Кризис доверия к реформам и правительству в 1989 году привел к известным событиям на площади Тяньаньмэнь. Политическая реформа была свернута, административный режим усилился, вопрос о самоустранении партии от управления был снят с повестки дня. Как ни парадоксально, это способствовало тому, что молодое поколение партийных руководителей в 1990-х годах провело-таки целый ряд назревших преобразований: реформу цен, реструктуризацию госсектора, налоговую реформу. К началу нового века это обеспечило экономический прорыв Китая.

Работа на земле перестала быть основным занятием селян — теперь они больше зарабатывали, покидая родные места и работая в качестве трудовых мигрантов в бесчисленных фабричных городах. Да и на земле уже не нужно было столько крестьян: новая техника, новые удобрения, новые агротехнологии позволяли получать больший урожай при меньших затратах труда. Одновременно государство развернуло широкую программу урбанизации — превращения сел в поселки и городские районы, расширения городских стандартов жизни. В 2011 году городское население в Китае превысило сельское.

Эпоха ушла.

Однако остались литературные произведения, описывающие эту сложную трансформацию. «Чесночные баллады» Мо Яня в этом ряду, пожалуй, одно из самых ярких.