Original Material
Срочники на войне
В августе 2024 года наступление ВСУ в Курской области встретили сотни солдат срочной службы. Что с ними стало — исследование «Вёрстки» и «Важных историй»
«Это был полный пиздец. Границу прорвали, — пишет солдат срочной службы старшей сестре утром 6 августа 2024 года. — Мы 22 часа в бою стояли, отражали атаку». «А вас куда-нибудь эвакуируют?» — уточняет сестра. «Нет, но может увезут. Щас дали 4 часа поспать, потом опять занимать ячейку для обороны».
Чтобы не пропустить новые тексты «Вёрстки», подписывайтесь на наш телеграм-канал
На следующее утро срочник уточняет: «Это полномасштабное наступление ВСУ на Курскую область. Под их контроль всё больше и больше посёлков переходит». «Пздц, и что теперь делать?» — спрашивает сестра. «Ждать, пока Вова Путин их выгонит. Больше нихуя и не сделаешь. Нас в кольцо взяли ночью».
Срочник просит не говорить родителям, что с ним происходит: «Для них у меня всё хорошо, а что по телеку говорят, далеко от меня». Больше с 7 августа на связь он не выходил и до сих пор числится без вести пропавшим.
Два года назад украинские войска прорвали российскую границу в Курской области. Там стояли сотни солдат срочной службы, и в первые дни именно они приняли основной удар на себя. ВСУ отошли из Курской области только весной 2025 года. «Важные истории» совместно с «Вёрсткой» подсчиталиi, что в приграничной зоне региона в 2024 году были как минимум 344 срочника и 77 из них погибли. На момент смерти им было от 18 до 25 лет, большинство погибших — 20-летние. Более 30 человек на момент публикации остаются пропавшими без вести, их тела продолжают искать. По рассказам срочников и их близких, а также по открытым данным мы восстановили события в Курской области и выяснили, как наступление ВСУ изменило судьбы российских солдат.
В тексте описаны жестокие сцены военных действий. Имена героев изменены ради их безопасности.
«Я вообще не думал, что срочников отправляют на границу»
Зимой 2023 года Михаил приехал в родной город на день рождения бабушки. Встретился с отцом — тот сам в юности проходил срочку и настоял, что сыну «надо сходить в армию, уже пора». Михаилу было 20 лет. Он сам пришёл в военкомат и взял повестку. Это решение полностью изменило его жизнь.
Теперь молодой человек с трудом ходит и не может спать. «В свои 23 года я как дед: плохо слышу и ничего не помню», — говорит Михаил «Вёрстке».
Михаил вырос в Брянской области, получил юридическое образование. После учёбы попробовал работать по специальности, но это было тяжело. «Периодически на этом именно зарабатывают, наживаясь на людях. Я довольно добросовестный и честный человек, я так не могу», — говорит Михаил.
Затем Михаил работал в баре, потому что «любит общаться с людьми», и «сиделкой» в доме престарелых. Со временем его заинтересовала медицина, он самостоятельно её изучал и наблюдал за работой медиков в учреждении, был на простых операциях.
Во время службы его отправили в брянскую военную часть, распределили сначала в ракетный полк, потом в мотострелковые войска. Там учили оказывать медицинскую помощь, хотя он уже и так многое знал благодаря опыту на гражданке.
Большинство срочников, оказались в Курской области и поговорили с «Вёрсткой», призвались сами, чтобы «закрыть вопрос» с армией либо «понять, что это такое» — они не предполагали, что станут участниками «СВО». «Я вообще не думал, что срочников отправляют [на границу], никогда об этом не слышал», — говорит Михаилi.
На самом деле срочники стали прибывать на границу в Курской области с конца марта 2024 года — об этом свидетельствуют их рассказы в открытых источниках и в разговоре с «Вёрсткой». В некоторых точках они сменяли «дембелей» — срочников предыдущего призыва. «От них мы узнали, что там вроде ничего такого, но ты сидишь „на нуле“, „на ленточке“, видишь врагов, они видят тебя, — рассказывал в украинском плену Никита Литвинюк. — Вы сидите спокойно, они сидят спокойно».
Заставляли ли срочников подписывать контракт
Развернуть↓«Вёрстка» писала, что срочников систематически принуждают подписывать контракт: угрозами, заявлениями, что это «ничего не меняет», в ряде случаев — физическим насилием. Несколько собеседников «Вёрстки» отметили, что в их частях вербовали на службу по контракту, однако специально не принуждали. «Если хотите, можете подписать, если нет, то как бы не подписывайте. Никто вас не заставляет», — пересказывает один из них слова командования. Некоторых срочников «ни в коем случае» не подписывать контракт просили их близкие.
Так было с Александром из Брянской области. Он сам «сильно горел» желанием заключить контракт. Однако его мама переживала за сына и предложила компромисс: пусть он сначала пройдёт через срочную службу, а потом ещё раз подумает о своём решении. В Курской области Александр несколько недель скрывался от ВСУ в доме местного жителя, прошёл через плен и был обменян. После возвращения подписывать контракт он передумал.
Случаи, когда в Курской области стояли срочники, заключившие контракт, были. Родственница одного из них, Артёма из Пермского края, рассказывает, что он подписал документ примерно через несколько месяцев после призыва, в 2023 году. «Сперва говорил, что будет учиться, не говорил, что будет контракт подписывать, — вспоминает женщина. — Он когда в отпуск приезжал, мы тогда только узнали, что он подписал». Артём признан погибшим 10 августа 2024 года, однако у семьи есть сомнения, что им выдали его тело.
На границу отправляли не всех срочников. Руслан из Башкортостана буквально «напросился» на службу в Курской области. Изначально после призыва осенью 2023 года его направили в Бурятию. Одновременно со службой он получал строительную специальность на заочном отделении университета. По словам Руслана, в части он практиковался — немного занимался проектированием. В том числе поэтому командиры не хотели отпускать его на границу. Другая причина — неполная семья, Руслан рос без отцаi. Но срочнику казалось, что в части «ничего интересного нету», а строительству он «ещё успеет научиться».
После нескольких разговоров с командованием Руслану удалось попасть на границу. «Я особо не переживал, — говорит он о том, как оценивал риски. — Думал, что [украинцы] могут дойти. Но маленькими группами — или просто будут летать дроны. А получилось, как получилось».
По подсчётам «Вёрстки», больше всего курских срочников — из Коми (42 из 344 верифицированных). Больше, чем по 10 солдат призывались из Дагестана, Башкортостана, ЯНАО, Алтайского края, Тюменской области, Кабардино-Балкарии и Красноярского края.
Вслед за Михаилом в армию ушёл и его отец — заключил контракт. «Если выражаться его словами, он потерял стимул в жизни. Родители развелись — потерялся человек. Решил найти себя в армии», — говорит сын. Во время службы с отцом они практически не общались, чтобы не разглашать информацию о своём местоположении.
Регулярно поддерживать связь с родными удавалось не всем. Телефоны выдавали только раз в неделю или реже, чтобы солдаты могли позвонить домой. Но даже имея связь, некоторые срочники скрывали от семей, что служат на границе. «Они узнали только, получается, в сентябре, когда я вернулся, — рассказывает „Вёрстке“ срочник Андрей из Вологодской области. — Я всё это время говорил, что я не там, нахожусь в 40 километрах [от границы]».
«Отвлекали от гражданского населения»
В июне 2024 года Михаила отправили в Суджанский район Курской области — стояли «от силы в километре» от Украины. Оборонительные позиции российской армии располагались вдоль всей границы. Передовые посты пехоты могли быть всего в 300 метрах от линии боевого соприкосновения. За ними в нескольких километрах вглубь Курской области находились позиции минометчиков, артиллерии, медвзводов, штабов и других подразделений. Вместе со срочниками на тех же позициях служили контрактники и мобилизованные (они в том числе были командирами), но в куда меньших количествах.
В разных частях солдат срочной службы готовили по-разному. По словам одного из собеседников «Вёрстки», в учебной части их «гоняли четыре месяца», давали стрелять из разных видов оружия и учили распознавать дроны по звукам. Другой срочник вспоминает, что к обучению даже привлекали инструкторов из элитных Сил специальных операций ВС РФ. В то же время на границе стояли призывники, которые на курсе молодого бойца отстреляли всего несколько патронов.
По словам Михаила, «кроме как что-то построить, откопать, никаких других задач в части не было». Рутина срочников, стоявших вдоль границы, действительно часто повторялась. Они рыли окопы, строили блиндажи, ходили в наряды.
«Когда мы стояли [на опорнике]i, мы больше занимались строительством. Изначально задача была: лучше уж взорвут то, что мы построим, чем пострадает гражданское население, комбайны. Там как раз был сезон сборки урожая. И мы как раз активно устраивали ловушку, чтобы именно на нас летело, чтобы мы могли… У нас-то оружие есть какое-никакое, и мы стабильно сбивали дроны и отвлекали, так скажем, от гражданского населения», — рассказывает срочник из Коми Егор, который стоял в 300 метрах от границы.
Уже в июле в ВСУ стали разрабатывать план наступления на территорию России. К границе перекинули опытные украинские части, в том числе саперов — они занялись разминированием, чтобы там могла разместиться артиллерия.
Первые признаки подготовки вторжения ощутили на себе пограничники и солдаты-срочники на пункте пропуска «Суджа». В день ВДВ, 2 августа, в небе стало больше FPV-дронов, рассказывал срочник Георгий Иванков. Беспилотники перебили связь, а затем сбросили противотанковые мины на позицию срочников, Иванков получил контузию. Срочники вместе с военнослужащими Погранслужбы ФСБ с того момента прятались в блиндаже: «Четвертого числа уже никто на поверхность не выходил, и вплоть до шестого сидели в подвале, никуда не вылезали».
Похожие события разворачивались севернее, на позициях российских войск под Свердликово. «Нас три дня и три ночи FPV-[дроны], Баба-Яга, артиллерия готовили к штурму», — говорил командир срочников Александр Кузьменков. Ещё один опорник около Свердликово оказался под танковым огнем, как минимум семь пограничников получили ранения по итогам боя 4 августа.
«Изначально мы предполагали, что если будут заходить, то будут заходить как раз между нашим ВОПомi и соседним, — отмечает в разговоре с „Вёрсткой“ Егор. — И разведка у нас, в принципе, была, и знали мы местность хорошо, и фотографии из дронов сами делали, отправляли. Нам, сказали: „мало доказательств“». По словам срочника, в итоге ВСУ заходили на территорию России именно там, где они и предполагали. В плену другой срочник, Иван Баданин, рассказывал: бойцы замечали, что ВСУ готовится к наступлению, передавали данные. Однако командир решил, что «всё нормально, это они там просто своими делами занимаются».
Мать одного из срочников, пропавшего без вести, уверена, что командиры знали о готовящемся наступлении заранее, но некоторые заблаговременно покинули позиции под разными предлогами.
«Смотрю на тело товарища и понимаю: ему уже никак не помочь»
В ночь на 6 августа Михаил был в наряде. По его опорнику начали стрелять из миномёта. Он успел написать матери, что их взяли в кольцо, и он снова ей напишет при возможности, дальше связь прервалась. В первые дни вторжения ВСУ «прощались» с родителями и другие срочники, с которыми поговорила «Вёрстка».
«Там уже всех начали снимать [с поста], — вспоминает Михаил. — Я [остался] один, потому что у меня перебили связь, до меня никто никак не мог дозвониться. Обстрел был довольно тяжёлый, я сидел под ним часа полтора-два. Морально я со всеми попрощался. Потом прилетало несколько дронов. Спустя ещё часа три я вернулся в опорник». Пока шёл обстрел, срочник получил контузию — в этот момент «морально перестал всё чувствовать» и «был на адреналине».
После миномёта опорник стали обстреливать из танка. По словам Михаила, «прилёты были примерно каждые две секунды, то есть совсем ничего не успеваешь сделать». Мобилизованный из его блиндажа добрался до блиндажа с руководством, чтобы узнать, что делать дальше. «Решение было немного отойти, потому что они начали приближаться слишком близко. Шанс сохранить себя на опорнике был мал. В итоге его подожгли FPV-дроном, который в народе называется „зажигалка“. То есть он сбрасывает снаряд, который очень тяжело потушить», — говорит Михаил.
В ночь на 6 августа украинская артиллерия начала массированные обстрелы российских позиций вдоль большого участка границы. Ближе к утру ВСУ ударили по штабам 17-го и 18-го батальонов 488-го полка. После августовского наступления Украины 488‑й полк, где служило большинство срочников, расформировали. Удар также пришелся на 234‑й десантно-штурмовой полк, 252‑й мотострелковый полк и другие подразделения.
Подробнее о том, как разворачивались события в разных населённых пунктах Курской области, читайте в материале «Важных историй»
Андрей, стоявший в 300 метрах от границы, описывает ночные обстрелы как «ад». По его словам, многие его сослуживцы сильно испугались произошедшего, командир с ними разговаривал, чтобы они справились с паникой.
Опорный пункт Максима из Коми находился дальше, в паре километров от границы, в районе Николаево-Дарьино. В ночь на 6 августа солдаты «начали подозревать, что что-то происходит», слышали технику. О происходящем доложили командованию, взводу поставили задачу отправить двух человек на разведку к другому взводу, в случае трудностей с возвращением закрепиться за ним. Вызвались Максим и его сослуживец.
Пошли в поле пешком, с собой — бронежилет, автомат, каска, портфель с припасами и рация. Командир взвода дал карту, надо было преодолеть около трёх километров. Когда бойцы уже почти подошли к финальной точке, перед ними была дорога и в метрах в 400 позади неё — лесополоса.
«Мы осмотрелись и увидели в той лесополке две [единицы] техники, — вспоминает Максим. — Подумали, что это два „УАЗика Хантера“. Мы пошли и услышали, что с этой лесополки что-то крикнули непонятное, неразборчивое. После крика началась стрельба. А дальше уже всё как в замедленном действии. На меня сослуживец поворачивается, я вижу его испуганное лицо. Он только поворачивается — и ему в голову прилетает три пули. Я падаю на асфальт. Пули свистят рядом с головой. Я смотрю на тело своего товарища. Понимаю, что ему уже никак не помочь. У него… Грубо говоря, на полувытянутой руке лежит часть мозга».
Рядом было пшеничное поле. Максим стал ползком двигаться между колосьями в сторону своего опорника — рассказать командиру, как погиб его напарник. Вскоре поле подожгли дроном. Когда солдат добрался до цели, по его словам, огонь уже был буквально в метре от него.
На опорнике командир Максима не сразу поверил, что его сослуживца убили, а сам он еле выбрался. «Он начинает связываться с командованием штаба — не то чтобы в панике, в шоковом состоянии: „Ёбаный в рот, у меня потери уже есть“. В штабе ответили: „Собери себя, сука, в руки“ — и связь оборвалась. А затем перезвонили и сказали: „Хули вы сидите, пиздуйте штурмуйте“. А нас семь человек срочников и командир», — рассказывает Максим. В итоге его группа осталась на опорнике и просидела там около двух дней.
По подсчётам «Вёрстки» и «Важных историй», на границе в августе и сентябре 2024 года погибло как минимум 77 солдат срочной службы. На момент смерти им было от 18 до 25 лет, большинство погибших — 20-летние.
Тяжелейшие потери — более 15 человек погибшими и пропавшими без вести — понесли срочники, стоявшие на опорных пунктах под Олешней. Ещё как минимум семеро погибли в селе Весёлое уже в сентябре. Подразделение ВСУ Khorne Group опубликовало видео удара по школе, где могли прятаться срочники.
«У рябины на конце мягкая ветка, её можно жевать — это спасало»
Из-за интенсивных атак ВСУ, неожиданности вторжения и проблем со связью срочники нередко разделялись на небольшие группы и передвигались самостоятельно, часто без командиров. Так случилось с Михаилом: он с несколькими сослуживцами после атаки на опорник бежали в лес. «Мы час прождали в лесополосе, но потом оказалось, что командир уехал на другой опорник, — объясняет Михаил. — Там очень нужна была поддержка. С нами остался один мобилизованный и три солдата из „Ахмата“» — остальные были срочники.
Спустя пару дней пути группа Михаила вышла на старый опорный пункт. Там должны были стоять пограничники из ФСБ. «Но мы когда туда пришли, мы никого не встретили. Вообще никого. Ну, там была еда, мы ели. Было понимание, что надо побыстрее оттуда уйти. Но мы слишком долго там засиделись. Понятное дело, до опорника дошли», — вспоминает срочник.
Начался обстрел. «Запустили несколько снарядов РПГ. Мы были на третьем этаже, — рассказывает Михаил. — Внутрь прилетел снаряд, сбросил меня с третьего этажа на второй. Я повредил тазобедренную кость, колено — осколочное ранение, вошло-вышло. Сильно контузило: снаряд попал в стену в нескольких метрах от меня. Потом я был в почти бессознательном состоянии, по полу текла кровь. Я перестал слышать. Ребята как-то вытянули меня на улицу». После боя группу взяли в плен.
Тимур из Башкортостана служил в медицинском взводе под Нижним Клином, примерно в 7,7 километрах от границы. 6 августа начался мощный артиллерийский обстрел. «Конкретных приказов не было, мы вели боевые действия на импровизации — вспоминает он. — Командиры, так скажем, чуть-чуть тоже были не готовы к таким моментам». Группа из 11 человек решила отступать через леса. Ночью нужно было пересечь поле, но там летал дрон, бойцы прятались. В какой-то момент Тимур уснул, остальные пошли дальше. «Из этих 10 человек только двое потом вышли, остальные без вести пропавшие», — рассказывает срочник.
Двое из десяти выживших сослуживцев прятались в лесах около 50 дней. По словам матери одного из них, у её сына было небольшое ранение: пуля прошла сквозь ступню и сломала пальцы на ноге. «Писал на рану, что делать-то? Сумка с медикаментами была потеряна», — рассказывает женщина.
Сам же Тимур вернулся обратно в лес и встретил других сослуживцев. «Они даже не знали, что там есть поле соевых бобов. Я им их нарвал, бутылку пустую принёс, чтобы из озера можно было набрать».
Андрей из Вологодской области при отступлении прятался в лесу около шести дней. По его словам, солдаты пили воду из болота — источников рядом не было. Ели крапиву, рябину. «У рябины на конце идёт мягкая ветка, её можно жевать. Это спасало», — говорит срочник.
Через несколько дней Андрей разошелся с другими солдатами и командиром и остался вдвоём с другим срочником. «Паренёк не понимал, что делать, смотрел и с надеждой на меня, что я сейчас что-то подскажу. А что я подскажу?» — задаётся вопросом Андрей. Пока они шли по лесопосадке, увидели технику. Это оказались бойцы ВСУ.
«Вдоль лесопосадки ехал пикап, — вспоминает Андрей — Мы стали идти назад. Уже на выходе из лесопосадки легли за огромный дуб, а они уже подходили сзади. Три-четыре выстрела попало прямо в это дерево. Я боялся плена больше, чем всего остального. У меня была мысль просто высунуть голову из-за дуба. В один момент все мучения закончились бы. Неделю без еды, без воды, все намученные — уже ничего не хотелось, честно. Что-то, наверное, меня в последний момент всё-таки… Пацан, может быть, чуть подёрнул меня, и я обратно к нему лёг». По его воспоминаниям, 12 августа их с сослуживцем взяли в плен.
Александр из Брянской области 11 августа стал отступать с группой срочников и командиром. Сначала они спустились в большой овраг позади позиции, думая, что там безопасно. Однако туда упал огромный снаряд, повалил деревья. «С двух дня до шести вечера мы бегали по 500 метрам этого туда-сюда, пытались угадать, куда прилетит, а куда не прилетит», — вспоминает срочник. По его словам, по яру били артиллерией, а на выходе висел дрон«.
Местный житель подсказал им «выходить через болото на ферму». Однако когда группа оказалась на болоте, её стали обстреливать через кусты. «Мы упали, — говорит Александр. — Уже настолько не было сил, что я сразу отрубился. Ночью в болоте поднялась вода, и вот мы вот в этой воде лежим, темно. Слышно, как уже нет боёв, просто катается техника, кто-то разговаривает». На этом болоте пришлось скрываться несколько дней — позже Александр узнал, что там прятались и военные из других подразделений. В моменте никто друг друга не видел.
Максим из Коми ушёл от командира по другой причине — чтобы спасти раненого сослуживца. После артиллерийского обстрела на опорнике, 8 августа его группа стала отступать. По пути встречала местных жителей, которые давали им воду и еду. К вечеру они дошли до железнодорожного моста. Командиры сказали, что в случае атак ВСУ срочники должны будут отстреливаться. Однако, по словам Максима, у них было в среднем по паре магазинов с патронами на человека — этого бы хватило минут на 10–15 стрельбы.
После несколько дней по мосту стали стрелять шрапнелью. В этот момент Максим и ещё несколько срочников были в паре сотен метров от центра столкновения — собирали вдоль железной дороги бетонные плиты для укрепления позиций. Так им удалось спастись, вскоре к ним прибежал раненый сослуживец — вся его нога в крови. Ему оказали первую помощь. Один из мобилизованных, который случайно вышел на их позицию и сначала его приняли за украинца, предложил Максиму показать путь до ближайшего населённого пункта. Сам мобилизованный тоже был ранен.
Там они, по словам Максима, встретили местного жителя на машине, он согласился довезти раненых в госпиталь. По дороге срочник разговаривал с сослуживцами, чтобы они не теряли сознание. В итоге все добрались до госпиталя. Однако, как уже позже узнал Максим, командование посчитало его самовольно оставившим часть. «Пацаны рассказали, что пытались нас завалить», — говорит он.
Руслана, который сам «напросился» служить в Курской области, во время отступления ранили. 6 августа их опорник окружили, были большие потери. Выжившие отходили небольшими группами — в тёмное время суток по лесопосадкам. На шестой день пути группа Руслана вступила в бой в одной из деревень. Там он потерял командира, а сам получил сквозное осколочное ранение в ногу.
«Нормально ходить я не мог, — вспоминает срочник. — Сам себе оказал помощь, смог остановить кровь. Ещё двое суток я полз». Руслан случайно вышел на проводников, которые помогали солдатам передвигаться. Его срочно повезли в госпиталь.
«Лишних движений не делай, всё нормально будет»
Первые новости о пленении срочников появились вечером 6 августа. На съемке с дрона видно, как несколько человек идут по автомобильной дороге со связанными за спиной руками. Среди них был Данил Колесников — позже ролик с ним опубликовал в ролике украинский журналист Дмитрий Карпенко. Колесников служил на позиции «Крест» в 100 метрах от границы. К моменту сухопутного вторжения срочники и пограничники четыре дня сидели в подвале из-за постоянных обстрелов.
Брать срочников в плен продолжали вплоть до октября. По данным проекта «Хочу жить», всего за время наступления ВСУ в Курской области в плен взяли чуть меньше 500 солдат-срочников.
Группа Александра из Брянской области 14 августа вышла на село Борки. Почти все местные жители на тот момент уже эвакуировались. Но один из них, как утверждает срочник, не уехал, потому что «был в запое». Он и приютил военных у себя дома, а сам в это время разъезжал по селу на скутере в поисках самогона. А заодно докладывал обстановку. «Это человек, которому всё равно, что происходит вокруг, ему надо вот самогон найти, — рассказывает Александр. — Сами вэсэушники ему говорили: „На скутерах не ездите здесь. Там мины, туда вообще не суйтесь“».
Село в то время уже заняли украинские войска. Однако дом жителя, где прятались срочники, не проверяли, снаряды в него не попадали. По словам Александра, российские военные, следили за проезжающей техникой, выписывали координаты и отправляли смски командованию. По технике и домам, где заселились бойцы ВСУ, время от времени прилетали дроны.
Поселившиеся в доме срочники стали дежурить: Александр утверждает, что, пока кто-то один был на посту в пристройке, другие отдыхали. Местный житель немного их подкармливал. «С водой было всё очень тяжело, потому что единственная вода была налита в ванной», — говорит Александр. Впоследствии срочники якобы скрутили трубы и бойлер и искали в них остатки воды.
В конце августа к Боркам подошли активные бои. По словам Александра, в селе почти не осталось целых домов. «Начали проверять, мало ли, кто-то просочился, — вспоминает срочник. — Я был в это время в пристройке, без бронежилета, без каски. Ну а что? Мне в целом вообще делать нечего: мы находимся не пойми где, не пойми сколько здесь. Я уже просто автомат поставил и сел. Они открывают ко мне дверь, я сижу. Они очень сильно удивились, сказали: „Лишних движений не делай, всё нормально будет“. И потом уже начали весь дом смотреть».
Когда срочников с их командиром вывели из дома и отвели в дом через дорогу, им сообщили, что один из их товарищей якобы застрелился. «В целом у нас был разговор, что нельзя [сдаваться]. Но, блин, мы об этом разговаривали, когда когда только попали в этот дом. А когда мы все худые уже, не знаешь, чего ждать», — вспоминает Александр.
«Мы вас лечим, хотя могли бы вас бросить»
Оказавшись в плену, Михаил, по его словам, стал помогать другим пленным вместе с украинскими медиками. «Привезли ребят наших. Один прям истекал кровью, у него было сквозное огнестрельное ранение в бедро. Спрашивали, есть ли медики — все молчат, меня подталкивают. И я пошёл, сразу начал заниматься ребятами, остановил кровь, — вспоминает срочник. — Вот сколько я там был, каждый день [помогал] на остановке кровотечения, перевязках. Перебитые ноги, руки надо было постоянно перевязывать».
По словам Михаила, через него прошли несколько десятков человек. Среди них даже был его земляк и школьный товарищ. За сложные операции срочник не брался. «Приехал срочник, у него ранение в районе сердца, глубокое очень. Я попросил украинских солдат, чтобы его забрали в больницу — я туда лезть не стану», — объясняет Михаил.
Он рассказывает, что в лагерь для военнопленных привозили гуманитарную помощь с медикаментами. Иногда приезжали врачи, осматривали пленных. Медик-украинец смог пронести на территорию несколько скальпелей, чтобы делать операции.
«Один военный получил ранение и ещё где-то неделю прятался в лесу, пока его не нашли, — рассказывает срочник. — Заражение крови, нагноения были очень сильные. Вся правая рука, правое бедро почти полностью и стопа. Вот эти все места надо было резать, убрать весь гной. Мы всё подшили и сделали дренажи. Человек остался и с руками, и с ногами — надеюсь, ему стало лучше. Я себя чувствовал нужным. Никакого отвращения, ничего такого я себя не чувствовал. Я понимал, что в данной ситуации надеяться на какую-то обширную помощь не особо была надежда».
О сложностях с медицинской помощью в плену рассказывают и другие срочники. Когда Андрей попал в плен, на территорию Украины его везли в грузовике-«буханке». «Впереди ехал броневик, который наехал на мину. Сзади идущий броневик, испугавшись, дёрнул руль влево и тоже наехал на мину. Всю буханку изрешетило», — рассказывает срочник. Осколки попали ему в бедро и в висок.
Раненых пленных выгрузили на обочину. По словам Андрея, сначала украинский врач отказался оказывать им помощь: «это пидоры». Но затем, посоветовавшись с украинскими военными, начал обрабатывать раны. “Один осколок он сразу же мне выдавил из головы, — рассказывает срочник. — Я чуть с ума не сошел, конечно, [от боли]. Замотал мне голову, разрезал ногу, посмотрел, не стал трогать и замотал обратно. Когда я начал подниматься, подумал, что у меня нет ноги. Но повязка на глаза от пуль слетела, я посмотрел: нога на месте. Просто розочка кровавая пошла«.
По словам Андрея, дальше пленных повезли в той же «буханке». Его высадили в каком-то доме, там были украинки. Они поставили капельницу, чтобы «было полегче», перевязали раны. Срочник вспоминает, что при этом женщины приговаривали: «Ты пришёл на нашу землю», «Ты убиваешь наших детей», «Ты убиваешь наших мужей», «Мы вот вас ещё лечим, хотя могли бы вас бросить». «Я возражал, что я стоял на защите своей страны, на их землю я не ступал. Но никто это слышать не хотел», — делится Андрей.
Позже в госпитале в Сумах ему, по его словам, без наркоза извлекли второй осколок из головы и зашили рану «обычными нитками, не медицинскими». Уже находясь в лагере для военнопленных, Андрей боялся пыток и первые несколько дней даже отказывался от еды.
«Я слышал от ребят, которые сидели параллельно со мной в камере, что они заставляют разговаривать на украинском, — рассказывает срочник, — Они мне что-то говорили на украинском, а я должен был ответить, а я не понимал. Я вообще люто под дурака косил. Думал, что будет [наказание]. И когда я понял, что после всего этого они ничего не делают, я понял, что я просто в тюрьме. Всё устаканилось, я перестал бояться». По словам Михаила, было психологическое давление, однако о физическом насилии в отношении себя никто из срочников не упоминает.
Собеседники «Вёрстки», побывавшие в плену, рассказывают, что их регулярно кормили, хотя от еды не было насыщения. Некоторые срочники, включая Егора, через окно сбивали палками яблоки, а также тайно выносили из столовой алычу и зелёные помидоры. У Михаила же не было на это времени из-за медицинской работы.
«Когда нас везли на обмен, нам ничего не говорили»
Многие собеседники «Вёрстки» отмечают, что к срочникам в плену относились лучше, чем к контрактникам и некоторым мобилизованным. Андрею другие пленные сказали: «ты срочник, всё хорошо будет, тебя первым же обменяют».
Первый обмен состоялся спустя две недели после наступления ВСУ, 24 августа. Именно тогда в официальных источниках впервые заговорили, что срочники были на курской границе. В рамках обмена в Россию вернулись 115 солдат. Их посадили в автобус и отправили на границу с Беларусью, но до последнего момента никто не знал о месте назначения.
«Мы ждали, пока нас привезут в специальное поселение, — рассказывает Егор. — Сказали, что там можно подзаработать на сигареты, на продукты первой необходимости. И когда нас везли на обмен, нам ничего не говорили. Думали, нас везут уже туда на поселение».
По данным проекта «Хочу жить», большинство срочников обменяли 24 августа, 6, 13 и 14 сентября и 17 октября, остальных — в последующих обменах. «Сейчас в плену курских срочников нет», — прокомментировали в проекте «Вёрстке».
Михаила 13 сентября везли по дороге, усеянной противотанковыми минами — сначала в Беларусь, оттуда самолётом в Москву. За время плена он сильно похудел — «уходил в армию 94 килограмма, ввернулся, был 63».
После возвращения в Россию раненых солдат отправили в госпиталь, всем предлагали реабилитацию. Однако Андрей, несмотря на недавно удаленные осколки из ноги и виска, не согласился туда поехать. Он объясняет своё решение так: «Пацаны, о которых я думал, что они погибли, оказались в плену, их меняли вместе со мной. Я не мог с ними даже на какую-то недельку расстаться в госпитале. Я был счастлив, что они живы, поэтому мне никакой госпиталь не нужен был».
Остальные срочники около месяца проходили через следственные действия. Михаил рассказывает, что в Москве сотрудники разных спецслужб подробно расспрашивали его, что происходило в плену. Солдатам также предлагали реабилитацию, помощь военного психолога, но многие от неё отказывались.
Тем не менее, Руслан считает свой опыт общения со специалисткой в Москве полезным: «Пообщался с психологом часа, наверное, три. Душу свою излил. Вот прям легко так стало. Говорили про всё. Я рассказал ей, чем я занимался, учился, про участие в боях также. Она не перебивала, выслушала, задала вопросы так, чтобы я сам сделал выводы, то есть я отвечал на свои вопросы сам».
После разговора психолог предложила созвониться ещё раз, вторая бесплатная консультация состоялась через 8 месяцев. Руслан рассказал, что поменял в своей жизни. «После всего, что я прошел, я сделал выводы, что переживать, в принципе, смысла нет, — делится срочник. — Поменял круг общения, убрал ненужных людей».
После следственных мероприятий и медосмотра большинство срочников не отпустили домой. Тех, кому не требовалась госпитализация, снова распределили по частям. Там они отслужили остаток срока до дембеля — в основном, ещё полтора-два месяца.
«Уже в части у меня очень сильно заболела нога, — вспоминает Михаил. — Во время строевого шага я понял, что не могу на неё наступить. Видимо, до этого момента не отпускал адреналин. Кость срослась не очень правильно. Ходить стало тяжело». Демобилизовался он только в декабре.
Другого срочника, Егора, после обмена снова отправили на границу — в Брянскую область. Там он провёл больше месяца, «довольно часто» были воздушные тревоги, по ночам срочники бегали прятаться в подвал. «В Брянске хотя бы платили», — вспоминает срочник.
«Всё лечение за свой счёт»
Михаил проходил реабилитацию в Петербурге уже после демобилизации — за свой счёт. «Когда пришел в медроту с моим коленом и сказал, что мне надо на ВВК, мне ответили: „Тебе не надо“. Я говорю: „Ну а как? У меня бедро, колено, ссадины на полтела ещё есть“. А мне говорят: „Где у тебя документы, что это зафиксировано?“. Документов у меня никаких нет, в Украине мне никто никакие документы и не дал», — возмущается Михаил.
По его словам, через несколько месяцев после дембеля он получил совсем небольшую выплату — «даже полмиллиона, я бы сказал, там нет». «Мне было тяжело освоиться после армии, после всего происходящего, — делится Михаил. — А тут ещё никакой финансовой поддержки нет. Я всё сам за свои деньги».
Другая обида Михаила в том, что он не получил никаких наград и благодарностей за помощь, которую оказывал пленным. Даже устно его поблагодарили только несколько «пациентов» из десятков, которым он помог. За ветеранским удостоверением он «не гнался» и получил его только весной этого года. О готовности документа Михаил узнал случайно, когда отец связывался с военкоматом.
Сколько могут получать срочники, оказавшиеся в зоне боевых действий
Развернуть↓Обычные срочники получают от государства денежное довольствие, в 2024 году оно составляло 2 тысячи рублей в месяц. Однако за службу в «зоне КТО» положены ежемесячные надбавки за особые условия службы (до 100% от обычного оклада), а также боевые выплаты за дни фактического отражения атак.
Кроме того, летом 2025 года правительство включило Курскую область в список территорий, участники обороны которых могут получить статус ветерана боевых действий. Ветеранский статус позволяет срочникам получать ежемесячную выплату в несколько тысяч рублей, бесплатные лекарства и медицинские изделия, путёвки в санатории, налоговые льготы и квоты в вузах.
При ранении курским срочникам положены страховые выплаты: от нескольких десятков тысяч до нескольких сотен тысяч рублей в зависимости от тяжести, — а также президентские единовременные выплаты: 3 млн рублей за тяжелое ранение, 1 млн — за лёгкое. В случае гибели солдата родственникам должны выплатить 5 млн рублей. Каждый регион может устанавливать дополнительные выплаты при ранении и смерти срочника.
О том, что некоторые срочники не получили ожидаемую поддержку от государства, «Вёрстке» рассказала мать одного из них. У её сына была такая сильная контузия, что в плен он попал почти без сознания. «Когда пришел с армии, практически со мной не хотел разговаривать. На кровати лежал, отвернувшись. Мы год добивались, чтобы нам дали ветерана боевых действий, потому что не было никаких документов по нему, — делится женщина. — Диагноз восстановили, проходил лечение, но военной травмой его состояние не признано. У него сейчас постоянно давление, болит голова, он не спит. Сейчас всё лечение я уже осуществляю за свой счёт».
С таким же трудом срочники получают положенные им выплаты за ранения и участие «зоне КТО». «Пока в прокуратуру не пошел, региональную [выплату за ранение] не хотели платить», — говорит Андрей.
«[Статус] ветерана боевых действий я получил только в декабре 25-го года, — рассказывает Тимур. — Выплаты за дни, проведенные в „зоне КТО“, я не получал. Там не все получили: кто-то получил, кто-то нет. Я с юристами эти вопросы до сих пор решаю».
Тем не менее, части срочников удалось получить положенные деньги. Некоторые «купили машины, кто-то — участок для строительства дома». Андрей на полученную компенсацию купил квартиру в родном городе и занялся бизнесом с сослуживцем.
«Как будто бы и не было наших мальчиков»
Пока со срочниками не появилась связь, близкие пытались узнать, что с ними случилось. «У меня полгорода перевернули, чтоб узнавать, [что со мной]. Никаких же вестей нет, ни с кем связи не было. Волновались все», — рассказывает Андрей.
Помимо обращения в официальные органы, родственники пропавших срочников рассылали сообщения о них в тематических пабликах и телеграм-каналах, просили отправить хоть какую-то информацию. Семьи объединялись в чаты по принципу общей части или более мелких подразделений.
Некоторым срочникам в плену предлагали связаться с родственниками. По подсчётам «Вёрстки», украинские власти и журналисты записали более 50 интервью со срочниками. Тимур во время допроса записал видео, подтверждающее, что он жив. Ролик увидел отец — и это помогло оперативно внести сына в списки на обмен. Правда, по словам срочника, позже запись использовали мошенники для шантажа. Андрей смог созвониться с мамой по видеосвязи уже в машине во время обмена.
Михаил связаться с родственниками из плена не пытался — украинцам сказал, что родителей у него нет, чтобы не всплыла информация о службе отца. С матерью он встретился уже после обмена, с отцом — пару недель назад. С того момента, как мужчина подписал контракт, они не виделись. Отца уволили из-за ранений. «Слёзы, сопли, порадовались друг за друга, что живы остались», — говорит Михаил.
После обменов родственники узнавали у вернувшихся срочников об их пропавших сослуживцах. Не все были готовы общаться с семьями. Андрей после обмена не смог позвонить маме товарища: «Маленький, пухленький парень, постоянно в армии созванивался с мамой и папой, говорил про спорт. Хотел выйти из армии и стать комментатором. Его очень жалко». В августе Андрей собирается приехать к ней в гости и обо всём рассказать лично. Максим дал матери погибшего сослуживца координаты, где находится его тело, но не смог рассказать трагические детали, как парня застрелили у него на глазах.
Василия из Челябинской области призвали на срочную службу в декабре 2023 года, в апреле 2024-го перебросили на границу. Последнее сообщение от сына его мать Юлия получила 6 августа. Все последующие дни она звонила ему и командованию, но не получила ответа. Затем поехала в военкомат и подала заявление на поиск, пришло уведомление, что сын пропал без вести.
В сентябре вернулись из плена его сослуживцы. Один из них рассказал, что срочник погиб от снаряда танка 10 августа — в стыке под Свердликово. Тело до сих пор не нашли. Юлия сдавала образцы ДНК в Ростовский морг, чтобы установить родство. «Я периодически созваниваюсь с Ростовом-на-Дону. Сходства ДНК нет, — говорит она. — [Говорят, что] там невозможно эвакуацию сделать, дроны летают, не разминировано».
У Юлии ещё двое сыновей. Старший, несмотря на уговоры матери, подписал контракт и сейчас находится на фронте. Вскоре контракт подписал и их отец. «Поеду, говорит, постреляю. Ну, пострелял», — говорит Юлия. Когда она рассказала об пропаже сына мужу, тот был в плену. Его обменяли спустя девять месяцев, мужчина вернулся в тяжелом состоянии. Юлия предполагает, что из-за новостей о сыне-срочнике муж перенёс инсульт, хотя диагноз ему не ставили.
Младшему сыну Юлии сейчас 17 лет, он уже закончил школу и думает об учёбе в техникуме, но «не уверен». «С армией, конечно, да, вопрос встает в очередь, — говорит Юлия. — Буду ходатайствовать, чтобы парня не забрали».
Амина, мать срочника из Дагестана Магомеда, рассказывает, что последний раз разговаривала с сыном накануне вторжения. Он просил купить новый телефон, спрашивал про братишку и советовал ему ходить в спортзал. Больше на связь Магомед не выходил.
От его сослуживцев Амина узнала, что сын попал в окружение под Олешней, а затем отступал с группой солдат в сторону Гоголевки. Есть разные версии: что Магомеда убили по пути и что он успел добраться до блиндажа, но туда украинские военные сбросили гранату. Хотя мать понимает, что её сын погиб, формально он числится пропавшим без вести. Его тело всё ещё не нашли.
Амина жалуется, что семья не получила финансовой поддержки. По её словам, на карточку отца всё ещё приходит зарплаты срочника, и то неполная — 1300 рублей. Судебные разбирательства и апелляции не дали принесли результатов. Женщина рассказывает, что на 8 Марта и День матери к семьям контрактников и мобилизованных приходят представители администрации, поздравляют матерей. «К нам даже и не зашли, — делится она. — Как будто бы и не было наших мальчиков».
26 апреля 2025 года начальник Генштаба Валерий Герасимов доложил Владимиру Путину о «разгроме украинских вооружённых формирований» в Курской области. Поиск и извлечение останков погибших срочников стали возможны только после выхода российских войск к украинской границе.
Пропавших без вести срочников официально признавали погибшими в течение всего 2025 года. Число пропавших без вести на момент публикации — более 30 человек. Вероятно, этих людей можно считать погибшими, но поиск их останков всё еще продолжается, в 2026 году официальные российские органы продолжают фиксировать смерти пропавших в 2024 году срочников.
«Просыпаюсь — передо мной украинцы стоят»
Многие срочники, с которыми поговорила «Вёрстка», стараются не вспоминать, что с ними происходило в Курской области. «Когда я приезжаю домой, вижу свою форму и думаю: „а ведь реально было всё“, — делится Андрей. — Кажется, будто бы ничего на самом деле не было».
Михаилу, в свою очередь, сложнее вспоминать, что было до армии. Сейчас он живёт в Краснодарском крае, работает в кофейне. Бывший срочник считает, что его работа помогает ему учиться контролировать эмоции. При этом он просит коллег не говорить с ним о службе. «Один человек спрашивает: „А ты вот людей убивал?“ — я говорю: „Ну я на войне был…“ Странный вопрос, — пересказывает Михаил разговор с коллегой. — Они все знают, что я был на войне, что я очень тяжело это пережил, но они не знают толком ничего».
После контузии ему сложно контролировать эмоции: «Зацепить меня стоит долю секунды, и всё, я взрываюсь». У него всё ещё плохой слух, звенит в ушах. Чтобы успокаиваться, Михаил постоянно слушает музыку хотя бы в одном наушнике. Начались проблемы с памятью — иногда он не помнит, что сам же недавно говорил. «Не дай бог, помру от какой-нибудь деменции», — рассуждает Михаил. Стало сложно контролировать фаланги нескольких пальцев на руках — «теперь я плохо играю на гитаре».
Другая проблема — со сном. За ночь он спит «от силы 2 часа, может, меньше». «Когда мне снится какой-то кошмар, визуально это выглядит, как будто я куда-то бегу во сне, — объясняет Михаил. — У меня очень сильная одышка, поднимается адреналин. Однажды в этот момент меня начали будить. А я поднимаюсь, у меня зрачки расширены, и я не вижу того, что в реальной жизни. Я вижу то, что у меня во сне. И мне кажется, что передо мной не мои знакомые люди, а враг мой. Украинцы стоят».
С похожими проблемами сталкивались и другие срочники. Максим при звуке салютов на Новый год сразу «прижимается к сугробу», пугается самолетов. Ещё он стал немного заикаться. Когда вспоминает об армии, начинают трястись руки. «Раньше ночью с ума сходил, — говорит Андрей. — Новый год, фейерверки — всё, я где-то в подвале слушаю [их]. Ну так, да, переклинивает ночью. Просто страшно становится в голове. Просыпаешься весь вспотевший». Со временем его состояние нормализовалось, в том числе благодаря общению с сослуживцами.
«Мы собираемся и веселимся, вспоминаем шутки. Потом вспоминаем тех, кто уже не может с нами эти шутки [услышать]. Как говорится, начинали за здравие, закончили за упокой. Хорошо, что я здесь, на двух ногах, две руки, всё хорошо, голова на плечах. Судьба же такая штука: а если бы не было армии? Или, допустим, что-то чуть-чуть не так сложилось бы? Я бы, наверное, здесь не стоял. Вот всё так складывается, и порой странно, — рассуждает Андрей. — Я там физически подкованный стал, может, опытнее, стал на разные моменты смотреть взрослее».
Помимо психологических проблем, у Михаила плохо срослись кости ноги, они часто нюют, но обезболивающие он не принимает, чтобы «не было привыкания». К неврологу или психиатру тоже не обращается: «Можно одним заболеванием обрубить себе полжизни».
Бывший срочник хочет встать в очередь на жильё — сейчас почти вся его зарплата уходит на аренду. На вопрос, не хочет ли снова пойти учиться по квоте для участников «СВО», он говорит, что «уже дети пойдут». «Я очень хочу детей, но семьи пока никакой нет», — говорит бывший срочник. На отношения сильно повлияла контузия — все его чувства, кроме агрессии, притупились.
«Мне бы очень сильно просто помогла банальная поддержка от близких мне людей. Есть, мама, папа, это понятно, они всегда поддерживают. Хочется, чтобы кто-то на стороне говорил: „Давай, ты справишься, ты сможешь, я с тобой, пошли вместе“. А когда ты наедине с собой, очень тяжело. Друзей у меня, к сожалению, нет. Я ни с кем, в принципе, не общаюсь. Максимум — [коллеги], а так я сам по себе».
Инфографика: Эль
Обложка: Дмитрий Осинников
Поддержать «Вёрстку» можно из любой страны мира — это всё ещё безопасно и очень важно. Нам очень нужна ваша поддержка сейчас
Как нам помочь