"This antagonism is well recognizable"

This story began in September, when an exhibition “Mediadvor” was organized as part of the special program of the fifth Moscow Biennale, the site for which was the court of one of the buildings of the Higher School of Economics. The project participants were to become not only more than twenty artists who were called by curators from the GCS Marina Zvyagintseva and Vitaly Patsyukov, but also by the students of the Higher School of Economics. It was assumed that students and artists should interact in one way or another, including together to create arts. There was nothing radically new in this, the same Zvyagintseva repeatedly oversaw of similar projects - for example, in high school in the south of Moscow . It seemed that everything would be done the same as before, which looked even somehow boring.

However, having met at the opening of the main project of the Moscow Biennale Khaim Sokol, one of the participants in Mediadvor, I learned from him that relations with students are not quite smooth. I invited him to tell about it what he did . Khaima was struck that the students with whom he spoke, "did not have any collective identity," that they "immediately renounced the student." In addition, according to the artist, "they do not have only critical - no view of society, at modern problems." Further, the falcon spoke about his work “The Wall of Solidarity”, in the creation of which he suggested participating in the students: “... I asked everyone to send me the names of the people with whom they are in solidarity. Moreover, initially I did not limit them in any way - it could be a person either from history, or from their personal environment, or from our present. As a result, I get Steve Jobs, Nagarjunu, Lars von Trier. It was, however, Agamben, but it is also not clear what it means to be jointly with Agamben. The man who sent Agamben, as far as I know, did not actively participate in the anti -fascist movement, does not defend the rights of migrants. I was terribly angry and decided not to draw all these characters, because there are much closer and more serious problems, I drew prisoners on May 6 - not all, because I would have to draw a lot - and mixed them with other characters: Ulyana Gromova, Ernst Telman. He painted young Lenin with Jobs and put a question mark between them so that, looking at this wall, they at least think about something. I am sure that most of them will say “Jobs”, but at least it will already be a more meaningful choice. Initially, I wanted to provoke them, or maybe teach them, to force them to think. ” Actually, according to the artist, this is precisely what was the turning point when the conflict became inevitable.

I must say that just at that time, an article about Russian universities “like mental vocational schools” went on social networks, and even despite the fact that many were dismissed from it as too tendentious and emotional, there were other, earlier publications, the authors of which were extremely pessimistic at today's Russian students - for example, employees of the same Higher School Anna Sorokina and Valery Kasamar . (And this despite individual cases, such as the struggle of students of the social faculty of Moscow State University with the leadership of the university .) In such a context, the situation described by Khaim Sokol - even regardless of how accurate his estimates were - ceased to be just a special case.

It is completely unclear what cultural conflicts he discusses if he did not affect the cultural conflicts surrounding higher education.

In the same interview, the artist complained that “all do not care” that, despite the accusations of provocations, the students did not react to his words or his actions. However, the reaction, although with some delay, but still followed - reacted precisely to an interview. The first to speak was Vitaly Kurenna , the head of the department of cultural studies of the HSE philosopher, whose students spoke of the Sokol. The main lines of criticism of the artist were formulated in the replicas of the Kuren. For example, the head of the department of cultural studies wrote: “As far as I know, the guys sent their options to the artist (more than he listed there), but in fact, no communication was, everything was ignored along some kind of party line.” And about the missing communication, and many of those who spoke on this issue spoke about the party line.

However, probably, the most important remark of the smoked man made, commenting and clarifying his position:

“Just from the contemporary artist, apparently, one cannot expect an understanding of the fundamental principles of such an institution as a modern university model. Therefore, for clarification, I carried out the formulation of Humboldt for the modern university - solitude and freedom ( Einsamkeit und Freiheit. - Ed .) - in the title of post.

Everyone remembers freedom, and everyone requires it, but they always forget that “solitude” here is not a metaphor, but a principle, and for teachers, the fundamental, as Shelski remarked (Helmut Shelski is a German sociologist, his article “Solpency and Freedom. To the social idea of ​​the German University” was translated and published in the journal “Logos”, 2013, No. 1 . .), in terms of responsibilities: it is he who is a necessary addition to the rights of freedom, autonomy, etc. But here we are not talking about teachers - and there is no place here for such a lengthy comment - but about students.

What does einsamkeit mean regarding students? And then it means that the university is a space where a student is extracted from any “groups”, from civil society and gets the opportunity to form himself as a free and autonomous instance of independent judgment. Here we are fighting with plagiarism - this is one of the mechanisms that force just to this - think for yourself and work yourself, and not in the “team”.

By the way, it is with the issue of ensuring the conditions for solitude that one of the early discussions about whether the university should be located in a closed campus far from the city or is it better to be in the thick of urban life. At first, Fichte at first believed that a separate campus would be best suited for this, but then he decided that the city’s space was better than a closed and separate university. Actually, the university is a mechanism where the subject is quite rare, but absolutely necessary for modern society, an independent and free personality in his judgments and actions, which acts at the same time as the carrier of the general and national orientation horizon (while in the “collective” or in civil society there are carriers of only guest interests). This does not mean that such a subject cannot then be included in some groups of interests, but it is important that this happens freely and reasonably, and in order for this to happen, this should be preceded by a period of free and secluded life at the university.

If at the university students go into “groups”, then this is no longer a university in the proper sense of the word, and then it has to be collected somehow again. A similar crisis occurs with some regularity and is usually associated with the waves of mass -support of university education (one of these waves, by the way, was the result of collective mobilization of 1968). In modern conditions of massive education, it is actually extremely difficult to hold the university as a space of “solitude and freedom” (especially in Russian universities), and it seems that we seem to do it. ”

After some time, students of the Faculty of Philosophy of the Higher School of NiU sent an open letter to Colta.ru - a response to an interview with Khaim Sokol . We published it, after which a discussion began on social networks, representatives of both the academic and art community spoke out. In this letter, in addition to the story about how the interaction with the artist developed (or did not develop), there is a paragraph about one of the versions of the principles on which the university should be built, and about students as ““ free in their solitude ” - passage, which is clearly ascended to the above commentary of Vitaly Kurenny. Among the reactions to this open letter, including voiced orally, not only on Twitter or Facebook, two considerations were especially often sounded. The first - that this letter only confirmed everything that Haim Sokol said about them. The second is that a letter, which rejects the concept of studentness as a collective identity, is signed by the collective “students of the department of cultural studies of the F-Tach of Philosophy of the Higher School” and that it is essentially anonymous.

Soon, this was followed by a statement by one of the authors of Colta.ru Stanislav Lviv, who largely develops the thought of the smoky about communication, which did not work out:

“This is an important story - but, as far as I can judge by the texts of the interview of Khaim and this letter, it is not about what seems important to its participants. More precisely, it seems to me that another thing is important in it. This is not about the fact that the students “have no critical look” (and it is completely incomprehensible where they should have “collective identity” and “collective consciousness” - see interview). But this is not about the “distance between the researcher and the object of study, which is guaranteed by the academic, university environment” (current letter).

(On the fields: I must say that if I were offered to participate in the Public Art experiment in the closed courtyard, I myself would not know how to treat it.)

But in general it seems to me that this is about the lack of communication skills on both sides. The falcon considers it to be granted what is in a place from which the students can “awaken” this and this. That is, he provokes them. I do not like when they are communicating with me in such a way-but, on the other hand, it was still a falcon to them, and not Ulrik Minhof with AK-47 (and not even a Brener). One could, having indicated their position and their attitude to what is happening, accept the conditions of the game and start playing it - but they did not recognize these conditions. And so far, for some reason, the falcon has been reproaching the lack of “given outputs of discussion”-well, after all, he is not a scientist and did not come to read them.

The falcon in his interview caught the honor of not specific individuals (we never know their names), but institutions.

The artist, too, does not seem to understand where he was: somehow it is difficult for me to imagine that for students who “know Foucault, Agambena, <...> they studied everything”, the conversation “about migrants, about gender, racial, labor discrimination” is incomprehensible and strange. Those. The Falcon writes correctly that for them the language in which he tried to lead this conversation is incomprehensible and strange - so what is surprising in this? They have their own language, less exalted ( No Offense ) than Contemporary Art , to talk about these things. Here, it would be possible to somehow figure out that maybe you should try to find a common register and agree on the rules in it-but no, instead the falcon is angry with them-in fact, because they do not correspond to his expectations. So, it means that the person who read Agamben, "did not actively participate in the anti -fascist movement, does not defend the rights of migrants." And what? All other people in the world who read Agamben are political activists, but only this student among them is a white raven, or what?

But it is clear that on Khaim (whom I value high as an artist and to whom I feel great sympathy in all respects) there is more responsibility: he is older, he is Public Figure , finally, he came to students with the project, and not them. He was supposed to resolve this Cultural Clash . ”

To this metacroning, it seems to its author, Chaim Falcon answered, using his own account on Facebook by taking advantage of my : “Well, the usual liberal position. Note that not a word about solidarity again. Again abstract chatter about language, communication, etc. From the perspective of a third -party observer. But not about personal responsibility. I perfectly understand that the reading of Agamben in itself does not have to encourage action, although in my case this is exactly what happened. But if a student or someone says that he is in solidarity with Agamben, this should mean something. Activism, by the way, is not limited only to spreading leaflets or any “exalted” antics. You can and even very much need to write smart and honest texts on topical, burning topics - pogroms, political repressions, racism, etc., as they do, for example, intellectuals in France or the same Agamben. His books are real political activism. And I see my task as an artist just in “raising” cultural conflicts, but in their discovery with subsequent understanding. This is a real public art, and indeed contemporary art. In this sense, a very important observation of collective consciousness. In an interview, I, unfortunately, did not quite accurately express my thought on this subject. These guys, of course, have a collective consciousness - this is the consciousness of the majority, that is, they are inside the post -political consensus, which does not allow any exceptions and deviations. So, in it there is no place for migrants and generally any minorities. I hope the commentators read Ranciere and understand what I'm talking about. Therefore, students do not perceive the issues of migrants, violence, minorities, discrimination and operation as a problem (especially personal), but only as a theoretical discourse. In short, the conflict here is not in the language, but in the manic desire of the liberals to “objective” their position, to distance himself from the subjective gaze, because being subjective today means to be political. Not only, unfortunately, to the left side, but also to the right one too. And today it is precisely because of the neutral “objectivity” of liberals that right-wing subjectivity wins. ”

The artist Yuri Albert ended this exchange of opinions and accusations with the following comparison : “A characteristic story of an uncritical approach to art. Haim Sokol, as a normal modern socially oriented artist, tried to manipulate the students inherited and for some reason was sure that they were obliged to comply with his project and his ideas about progressive students. And now he is offended and called with bad words. Almost like lemons, whose bourgeois leaders were taken by the revolution. " As it turned out further from the comments, “bad words” are “liberals”. The name of Santiago Sierra , the Spanish artist, whose activity, Chaim Sokol called more than once, was an interesting and largely inspiring flashed there; an artist who “uses people as a material for his work”, for which he is often accused of “exploitation”. The Polish artist Arthur Zhmievsky behaves in a similar way, and for sure the provocateur is so provocateur.

Albert and other participants in the discussion are right - to decide readers. I asked different people from the academic and artistic environment to comment on this story.

Artem Temirov

A graduate student of the Faculty of Philosophy of Moscow State University, co -founder of the Cooperative "Black"

The first thought that I had after reading the interview with Haimom was this: why did Chaim even climbed to make a project in the courtyard of the university?

That is, it is completely unclear to me from his comments what he wanted. Moreover, in his comments on Colta.ru he says that it was important for him to make a public project and use students and teachers. He has even a more stringent wording: "I wanted to arouse their student spirit, collective consciousness."

There is a tough contradiction in this formulation. He had a clear goal, but he approached its achievement with his art bell tower. I mean that he takes his ideas about modern students, as if from his head. How can you arouse the student spirit and collective consciousness, appealing to the problems of labor, gender, racial discrimination? Haim, maybe he does not know that students, as a rule, do not feel these things on themselves. These problems are alien, external to the non -existent subject of students.

If we talk about the student spirit, the collective consciousness of students, you must first at least find out what students' problems are worried. What excites them? I, I remember, in the first year I was worried that the library was working until 19:00, and we collected signatures to extend the clock of its work for at least a couple of days a week, took it to the rector and extended.

Ask Khaim, what problems are worried about tower students, will he call at least two?

Plus, further from his wording is completely uncommon: what did he want more, to make public art or awaken students?

If these two different tasks dispersed, what would he prefer? Judging by how history ended, he preferred art. Thus, everything else obeyed the art, and the meaning of his goal to “awaken student” looks like an instrument to strengthen artistic statement, nothing more. A typical use of conflict potential to give greater significance to your artistic statement.

I can’t say anything about this situation on the part of students. Я понятия не имею о вводных данных. Со стороны это выглядит так: у них был дворик, там можно было сделать какой-то паблик-арт, они подумали, как круто и классно, давайте. Вот и все вводные данные. Они вроде ввязались в это не для пробуждения своего «коллективного сознания». Что касается политической ангажированности студентов — я знаю много студентов разных вузов, и многие вышкинцы так же вовлечены в общественную жизнь, как и студенты из других вузов, ни больше ни меньше.

Возможно, если бы Хаим пришел к ним и сказал: «Так, не хочу делать искусство, давайте устроим студенческий бунт, вон как в Софийском университете» , тогда бы разговор шел в другом русле. Вряд ли бунт бы произошел, но уж точно состоялся бы более содержательный разговор, потому что студенты бы задали Хаиму два вопроса, от которых можно было бы отталкиваться: зачем это делать и что дальше?

А в ответе Хаима в твоем фейсбуке я вижу много противоречий.

Вот он пишет, что видит свою задачу как художника в обнаружении культурных конфликтов и их последующем осмыслении. Возникает вопрос: какой культурный конфликт он пытался обнаружить в своем взаимодействии со студентами? И какими способами, разговорами о солидарности? А что, если бы Хаим привел реальных молодых людей, которые не могут учиться в университетах, потому что вынуждены зарабатывать деньги, чтобы обеспечить младших братьев, сестер и мать-одиночку? Или он привел молодых людей, которые после школы не пошли в вуз, потому что считают это конвенциональной глупостью, при этом без всяких проблем самостоятельно читают Фуко и Рансьера? Или привел молодых людей, которые уже закончили вуз и, может, даже получили кандидатскую степень, а теперь зарабатывают по 15 тысяч, преподавая в университете и подрабатывая всячески? В конце концов, он хотя бы узнал о материальном положении студентов Вышки, для скольких из них важна стипендия, а какое количество живет за родительский счет и ни о какой стипендии не думает? Мог бы провести глубокие интервью со студентами о том, зачем они вообще пошли в университет, будут ли заниматься наукой.

То есть совершенно неясно, о каких культурных конфликтах он рассуждает, если культурные конфликты, окружающие высшее образование, он не затронул.

Похоже, что он видит студенчество тем мифическим субъектом, которого в России уже давно не существует. И вопрос, будет ли существовать, остается открытым; можно было бы об этом поговорить, но для этого нужно избавиться от мифических представлений о студентах.

Когда он в ответе Львовскому говорит про «маниакальное стремление либералов “объективировать” свою позицию», он также загоняет себя в ловушку. Ведь он не спросил у каждого из студентов, что волнует лично его. Что ему хочется изменить в университете, в Москве, в России. Может, если отталкиваться от субъекта, и был бы разговор, но Хаим, видимо, отталкивался от своего субъекта. Потому что я лично знаю студентов Вышки, которые размышляли и об издательстве и культурном центре для мигрантов, и о проблеме доступности образования.

Диляра Валеева

социолог (НИУ ВШЭ)

Студенты-культурологи всегда казались мне одними из наиболее активных студентов Вышки. В прошлом году они вместе с преподавателями защищали памятник индустриальной архитектуры — кирпичную трубу во внутреннем дворе своего факультета, с которой и началось его освоение. Этой осенью студенты согласились «более-менее концептуально оживить» двор вместе с художником Хаимом Соколом, и из этого получилась интересная дискуссия про два немного различных мира.

В моем фейсбуке было две непересекающиеся группы обсуждения этого случая — «люди из искусства» и «люди из академии». Если первая группа как поддерживала, так и критиковала жесты и Хаима Сокола, и студентов, то вторые в большинстве своем вставали на сторону студентов, взывая к тому, что паблик-арт должен быть понятным, что университет — действительно место автономных индивидов, что художники не понимают сущность университета и специально провоцируют студентов своим левым снобизмом. Единственное, что их смущало, — это немного истеричный стиль письма студентов, который, впрочем, как отмечалось, может быть подправлен дополнительными занятиями письмом.

По той причине, что я скорее принадлежу ко второму миру, я прекрасно понимаю, о каком типе критичности по отношению к окружающему пишут студенты. Есть предмет исследования, есть объект исследования, поставим цели-задачи, применим методы и критично оценим ситуацию. Однако насколько истории политических заключенных 6 мая — им в основном Хаим Сокол и посвятил стену — это «массовые беспорядки», которыми должны заниматься только специальные научно-исследовательские группы, а не прямое указание художника на реальное, по отношению к которому можно иметь собственное мнение, — вопрос. Понятно, что Джобс куда более повседневен, понятен и потому возможен для переживаний солидарности. Но Джобс умер, а почему культурологи не желают к происходящему сейчас каким-то образом относиться, даже находясь в стерильном пространстве университета, — для меня непонятно.

Лия Адашевская

художественный критик

Если рассматривать проект Хаима Сокола «Стена солидарности» как попытку коллаборации, создания «микросообщества» человеческого взаимодействия, надо признать, что он потерпел фиаско. Но именно поэтому он, как ни парадоксально, и представляет интерес.

В идеале цель таких проектов — направлять символический капитал искусства на конструктивные социальные изменения. Рассматривая пространство с социальной, а не формальной точки зрения и непосредственно задействуя аудиторию, авторы таких проектов стремятся к тому, чтобы быть реально полезными там, где происходит коллаборация. И вполне закономерно, что подобные практики априори несут в себе педагогический импульс. Всевозможные встречи, беседы являются не просто частью проекта, а важнейшей его частью. При этом коллаборация не должна содержать даже намек на эксплуатацию со стороны художника и должна в полной мере отражать субъектов. Но это в идеале. Согласно этому идеалу, в данном случае события могли бы развиваться по двум сценариям.

First. Направленный на эстетическое преобразование внутреннего дворика университета, на что и были ориентированы студенты. То есть художник Хаим Сокол должен был бы, выслушав молодых людей, — в духе «что изволите — а-ля Бэнкси, или Ян Лазу, или Кирилл Кто?» — предложить какие-то идеи по декорированию двора. Ну а дальше осталось бы только, вооружившись баллончиками с аэрозолем или кистями, приступить к реализации. Это было бы в своем роде практическое занятие для теоретиков. Подобные практики существуют, они находятся совершенно в русле «эстетики взаимодействия» и по большей части ориентированы не столько на человеческие отношения, сколько на «взаимодействие», понимаемое как отношения межу пространством, вымыслом и дизайном. Вполне понятно, что Хаим Сокол — не вполне подходящая кандидатура для такого сценария.

Второй сценарий. В сущности, в русле тех же практик вовлечения. Художник приходит со своей идеей, заражает ею студентов, они становятся соавторами в полной мере. Важно, что цель подобных проектов — прежде всего восстановление социальных связей, разотчуждение, формирование у вовлеченных в проект сильного чувства сообщества (пусть даже всего лишь на время работы над проектом). Главное, на чем основывался Хаим Сокол, — вера в некую коллективную идентичность студентов именно как студентов. Однако, как выяснилось, они определяют себя не через студенчество, что в принципе было ожидаемо, а через профессиональную принадлежность. Это и стало камнем преткновения.

В какой-то степени ситуацию можно обрисовать так.

Хаим Сокол: «Скажите мне как художник художнику» (понимая современного художника как человека с четко выраженной политической позицией) .

Студенты: «Минуточку! Мы — культурологи!»

То, как студенты понимают культурологию, достаточно ясно изложено в их открытом письме. Весьма высокопарном, официозном, написанном, к слову, как под диктовку. Что отчасти и объясняет отсутствие подписей. В отдельных местах это даже напоминает фрагменты из установочной лекции — каким должен быть настоящий культуролог. Что ж, преподаватели могут гордиться — урок ученики усвоили хорошо. Интересно, однако, то, что так ребята мыслят себя только в стенах университета. Ну а как иначе понимать фразу «То есть как бы мы (в том числе и каждый в отдельности) себя ни самоопределяли вне университета, внутри мы получаем возможность и свободу обоснованных самостоятельных суждений и академических действий»? Показательно это разведение — «вне стен» и «внутри». Так и слышится голос: «Вне стен университета вы можете проявлять себя как угодно, но здесь… и главное — никакой политики!» То есть Сокол в своем интервью задел честь не конкретных индивидов (их имен мы так и не знаем), а институции. И это тоже любопытный и во многом показательный симптом нашего времени, который можно определить как «принуждение к институциональной самоидентификации».

Главная же причина, на мой взгляд, почему проект не удался — в том, откуда исходила инициатива. Дело в том, что коллаборации, как правило, получаются удачными, когда инициатива исходит снизу. В данном же случае, судя по всему, она исходила сверху. То есть кураторы «МедиаДвора» пришли со своим предложением сразу не к студентам, а к администрации университета, ну и дальше можно все легко представить — найдено место, не слишком открытое для глаз посторонних, которое неплохо было бы тем не менее как-то эстетизировать, чтобы радовало глаз, но не пошлой оформиловкой, а чем-то умным, концептуальным, современным, подобраны студенты и т.д. Вот только с выбором художника просчитались… В результате согласия, то бишь «полного непротивления сторон», не получилось.

Хаим Сокол сделал вывод: «…я считаю, что паблик-арт должен быть вот таким. Не в смысле эстетики взаимодействия — я бы даже назвал это антивзаимодействием: делать что-то не вместе с группой, а вопреки этой группе…» Однако, как представляется, в данном случае он антивзаимодействовал не столько с конкретной группой студентов, сколько со всем тем, что за этим стоит: контролем, догмативностью, системой норм. И в этом смысле неудачный эксперимент оказался вполне удачным личным социологическим исследованием художника, включающим в себя не только саму стену, но и не слишком приятные для обеих сторон встречи, демарши, открытые письма и т.д.

Кирилл Мартынов

доцент факультета философии НИУ ВШЭ

Позиция прогрессивного левого художника Сокола достаточно тривиальна и особого интереса, по-моему, не представляет. Он не будет находить «солидарность» ни в одном из российских официальных институтов, и студенты Высшей школы экономики закономерно не являются тут исключением. Москва не Париж, сейчас не май 1968 года. То, что верно в отношении одного «студенчества», совершенно не обязательно верно в отношении всех остальных «студенчеств». Если студенты, с которыми Сокол сотрудничал в рамках «МедиаДвора», отличаются от тех студентов, о которых он читал в текстах о 1968 годе, это не значит, что эти новые студенты хуже и проч. Это значит, видимо, что мир меняется, а ожидания Сокола этого не учитывают. Это тривиальный тезис, раскрытие которого, однако, представляет собой изрядную теоретическую проблему, оно позволило бы объяснить, почему Стив Джобс занял место Владимира Ленина. Очевидно, что современный мир нельзя полностью, в готовом виде объяснить через тексты Фуко или Агамбена, что у нас нет теории общества, отлично схватывающей текущий момент. А Сокол, очевидно, думает, что таких теорий навалом, стоит лишь проявить солидарность, на которую он готов провоцировать и экспертом по которой он, вероятно, является.

Более интересную проблему, по-моему, ставит коллективное письмо студентов. Сокол обвинил студентов в отсутствии коллективной идентичности, и они ответили асимметрично, предъявив даже чрезмерную, анонимную субъектность. Кто именно написал этот текст? Почему у коллективного письма нет подписей? Это очень неприятные вопросы, по-моему, которые все-таки нужно задать. Жанр письма от лица представителей «общественности» — это путь, который может завести очень далеко. Если вы в 20 лет не ставите подписей под текстами, то обвинения Сокола попадают в конечном счете в цель.

«Не сочтите нашу позицию излишне консервативной», — пишут анонимные студенты, но о чьей позиции и чьем страхе не быть слишком консерваторами идет речь? По-моему, принципиальная проблема, вскрытая акционизмом Сокола в стенах университета, состоит именно в этом. Студенты учатся уместно цитировать классиков и давать интерпретацию университету как особому месту производства картин мира, но, кажется, не видят, какими моральными обязательствами они себя связывают, что отсюда следует для их действий.

Отсюда опять же не следует, что «студенты плохие». Весь вопрос в том, какие уроки они готовы извлечь из этой истории — особенно в части конструирования субъектности «свободных индивидов». Может быть, всем нам пора взрослеть: и акционистам, подсевшим на 60-е (давно кончившиеся), и анонимным авторам коллективных писем, и учителям — комментаторам конфликта.

Мария Дудко

artist

Тот факт, что студенты в итоге сочли действия Хаима Сокола манипуляцией и провокацией на политическое высказывание, означает, что конфликт возник именно на художественном, а не только на политическом уровне. Ведь если художник решает вовлечь других людей в свой проект, то сразу встает вопрос индивидуального и коллективного авторства, статуса художника и участников, этический аспект группового труда. Хаим использовал свой статус художника для того, чтобы совершить интервенцию в социальный контекст университета, но в итоге получилось, что студенты, которые думали, что они действуют наравне с ним, превратились лишь в материал для иллюстрации его личного высказывания. При этом то сопротивление репрезентативности, которое заложено в методе партисипаторного искусства, теряет свой смысл, если художник изначально закладывает образ «удавшегося» или «неудавшегося» произведения в свою работу. Вряд ли в данном случае Хаим всерьез полагал, что он обнаружит готовую революционную ячейку в стенах ВШЭ. Мне кажется, что он хорошо показал невозможность отказа от личных политических убеждений в пользу коллективного высказывания, но политизированность работы тем не менее осталась именно на уровне репрезентации, работающей на фиксированный образ левого художника. Гораздо интереснее было бы узнать, не с кем надо солидаризироваться, когда ты пересек определенную границу политической ангажированности и уже попал в социалистическую утопию, а как саму эту границу пересечь. С этой точки зрения можно было бы попытаться представить Стива Джобса не только эталоном капиталистического общества, но и человеком, подарившим миру социальные медиа, сыгравшие важную роль в мировых протестах 2011—2012 годов. Я думаю, что потенциал развития критической мысли у студентов гораздо больше, чем показалось Хаиму, а способ осмысления левой повестки должен идти от желания донести ее суть, а не просто создать репрезентацию. При этом мне очень близка и понятна позиция Хаима относительно студенчества как революционного потенциала. Действительно, смотришь на то, что сейчас происходит в Болгарии, где студенты полностью остановили учебу в Университете Софии, протестуя против коррупции в правительстве, или на многотысячные студенческие протесты во Франции из-за депортации 15-летней девочки в Косово , и хочется видеть эту же политическую активность вокруг нас. Мне кажется, именно коллективный ответ студентов ВШЭ и стал самой важной частью «Стены солидарности», так как это означает, что Хаим все-таки добился того, что участники ощутили себя репрессированной группой и смогли публично отстоять свою позицию.

Виталий Куренной

профессор НИУ ВШЭ, научный редактор журнала «Логос»

Откликаясь на просьбу редакции прокомментировать интервью Хаима Сокола — участника проекта «МедиаДвор», реализованного в рамках V Московской биеннале, а также реакцию группы наших студентов в ответ на это интервью, позволю себе несколько разрозненных ремарок.

Во-первых, я — да и все, надеюсь, преподаватели и студенты — могу сказать спасибо всем участникам проекта и лично его куратору Марии Звягинцевой. А также декану факультета медиакоммуникаций Анне Качкаевой, которая, насколько я знаю, и была застрельщицей этого замечательного события. Двор, который делят между собой студенты факультета медиакоммуникаций, культурологи, философы и востоковеды, стал сегодня намного симпатичнее и интереснее — это такой безусловный позитивный момент, по отношению к которому все прочее — сущие пустяки.

Во-вторых, художник должен, конечно, обладать полной свободой самовыражения, любые претензии к нему — это чушь какая-то. «Ты сам свой высший суд», — сказал классик в одном известном манифесте. Правда, в эту почтенную модель свободного художника заложены некоторые детали, в частности, романтическая концепция свободного творца, говоря совсем уж начистоту — художника в духе l 'art pour l 'art . Если последнее условие не выполняется, например, в силу декларативной ориентации на значимость коммуникации с неким сообществом или в силу того, что искусство поставлено на службу какой-то политической идее, то возможно появление множества вопросов и дополнительных обстоятельств. Ну, например, таких, что партийность в литературе предполагает в конечном итоге подчинение партии, а не литературе — это известный исторический факт. Ниже я еще затрону этот сюжет, но это — особая тема, способная увести нас довольно далеко от дворика в университете.

Мне кажется, этот случай побуждает немного поразмышлять о том, имеет ли значение пространство для современного художественного жеста или же оно не имеет для него никакого значения. То есть, конечно, можно выйти в чистое поле в Калужской области и сотворить там все с чистого листа. Является ли таковым пространство городское и университетское? С моей точки зрения, нет — контекст, рамка имеют значение. Ну, например, история. Все же история важна для городского пространства. Не буду здесь излагать некоторые предварительные обсуждения идеи проекта, имевшие место. Например, мне — по наивности, конечно, — показалось, что строить проект вокруг идеи медиа во дворе, где есть факультет медиакоммуникаций, — это все равно что реализовать концепт «Мойдодыр» во дворике корпорации Procter & Gamble , о чем я честно и сообщил куратору на каком-то совсем предварительном обсуждении проекта. Но актуальность довлеет, культурологам трудно понять художников, и вот теперь хрестоматийный афоризм из Маршалла Маклюэна украшает стену того самого дома, где провел свои детские годы поэт Федор Тютчев, — надеюсь, это как-то освежает сюжет тютчевского аршина, которым, как известно, Россию не измерить. Вообще в этом пространстве много всего: тут и герои рассказов Чехова, и Левитан, Хитровка, отсылающая как к прототипам ночлежки из пьесы «На дне» Горького, так и к описаниям Москвы Гиляровского. В общем, прояви тот же Хаим Сокол какой-то действительный интерес к теме социального дна, разговаривая со студентами о мигрантах, он мог бы многое открыть для себя в этом пространстве, где на небольшом пятачке между Хитровским и Малым Трехсвятительским переулками разверстана бездна исторических смыслов.

Впрочем, далеко не все художники дистанцировались от истории пространства дворика так далеко, как авангард медиатехнологий. Года полтора назад случилась история, в которой мне самому при участии сочувствующих студентов пришлось безуспешно играть роль местного Архнадзора, когда я попытался предотвратить разрушение памятника индустриальной культуры, украшавшего двор, — краснокирпичной трубы старой котельной (всю историю можно посмотреть в моем фейсбуке ), которая, как и все еще сохранившаяся во дворе бензоколонка, является историческим свидетельством некогда процветавшей здесь ведомственной культуры. На мой взгляд, такие вещи пора бы уже начать ценить — помимо чисто эстетического они имеют и историческое значение: в отличие от церквей их точно никто воссоздавать не будет. Возмущался я тогда столько, сколько успел, но трубу все равно снесли — как раз когда мы уехали в летнюю экспедицию. Зато теперь машинам легко подъезжать к складу, а часть двора, где раньше толклись только студенты, теперь превратилась в нормальную проезжую зону. Рассказал я про это потому, что на месте снесенной трубы во время биеннале появилась инсталляция «Труба». То есть все же пробился некий ракурс университетской истории двора.

Конечно, когда из какого-то поста в сети узнал об идее Хаима Сокола насчет «Стены солидарности», а также заметил воодушевление студентов по этому поводу, то только порадовался. Учитывая, что там изначально фигурировал некий антифашистский мотив, показалось, что тут прямо торжество какое-то исторической преемственности. Дело в том, что комплекс зданий нашего университета на Покровке достался нам в значительной части от Военно-инженерной ордена Ленина Краснознаменной академии имени В.В. Kuibysheva. В которой долгое время преподавал генерал-лейтенант Дмитрий Михайлович Карбышев, зверски убитый фашистами в 1945 году в концлагере Маутхаузен. На соседнем здании университета на Покровском бульваре, которое сейчас находится на генеральной реконструкции, висит даже мемориальная доска, установленная в честь генерал-лейтенанта Д.М. Карбышева. Так что замысел продолжить этот визуальный ряд столь же наглядными изображениями других жертв фашизма — идея, вполне ассоциированная, по крайней мере, с Военно-инженерной ордена Ленина Краснознаменной академией имени В.В. Kuibysheva.

Правда, в итоге на «Стене солидарности» генерал-лейтенанта Карбышева почему-то не обнаружилось, так что теперь мне кажется, что создатель арт-объектов Хаим Сокол даже и не поинтересовался насчет жертв фашизма, судьба которых была непосредственно причастна прямо вот этому пространству. Оказалось, что идея была другая: по повторяющейся цифре 6.05 и портрету, в частности, Д. Рукавишникова, проходящего по «Болотному делу», высказывание художника приобрело ту меру недвусмысленности, где — на мой, конечно же, профанный взгляд — речь идет не об искусстве, но о прямом агитационном высказывании с весьма сомнительным надрывом — это если говорить об основной линии портретов. Равно как и о чудовищной политической всеядности, если принять во внимание портреты Шарля Бодлера, Алена Бадью и некоторых других персонажей. Впрочем, менее всего я здесь склонен заниматься художественной критикой.

Собственно, о политическом высказывании в пространстве университета я бы и хотел здесь немного поговорить. Если судить по интервью самого Хаима Сокола, он оказался крайне разочарован тем, что студенты никак не оправдали ожиданий в части его попыток «пробудить их студенческий дух, коллективное сознание». Этот сюжет распадается на два вопроса — позиция старшего и авторитетного человека, который вступает в университет с некоей миссионерской ролью что-то там в них пробудить, и вопрос о «коллективном духе» студентов. Затрону их по порядку.

В итоге художник повел себя именно так, как и сказано у Вебера: «они должны молчать, а он говорить». Высказаться дал, но проигнорировал.

Вообще-то университет — это довольно уникальная штука. Как институции ему, по большому счету, больше 900 лет. И она работает тогда, когда соблюдаются определенные правила ее работы. К числу таких правил относится то, что университет в первую очередь представляет собой пространство знания, а не пространство оценки. Даже в эпоху безраздельного господства церкви университетский ученый рассматривал всегда два разных мнения — pro et contra (достаточно заглянуть в любой труд Аквината), а затем уже обосновывал свою позицию. В 1918 году, когда уже стало понятно, что по европейской цивилизации прокатятся страшные политические и идеологические волны, Макс Вебер сформулировал свой простой тезис о ценностной нейтральности университета. Вот что он говорил :

«Пророку и демагогу не место на кафедре в учебной аудитории. Пророку и демагогу сказано: “Иди на улицу и говори открыто”. Это значит: иди туда, где возможна критика. В аудитории преподаватель сидит напротив своих слушателей: они должны молчать, а он говорить. И я считаю безответственным пользоваться тем, что студенты ради своего будущего должны посещать лекции преподавателей и что там нет никого, кто мог бы выступить против него с критикой; пользоваться своими знаниями и научным опытом не для того, чтобы принести пользу слушателям — в чем состоит задача преподавателя, — а для того, чтобы привить им свои личные политические взгляды».

Университет — это пространство свободного развития ума и формирования своих взглядов, которые затем могут быть употреблены на какую угодно политику. Университет — это место, где можно рассматривать любой вопрос, изучать Гитлера, Сталина и Марию Терезию. Изучать, но не агитировать за них. Возможно, это относится к преподавателю, заметят мне, но не к художнику, который пришел в университетский дворик. Но я должен тут не согласиться: наши студенты, волнуясь, постарались объяснить, что произошло, в своем письме. Переволновались, кстати, настолько, что постеснялись даже свои имена поставить под своим письмом (а вовсе не потому, что опасались репрессии за это со стороны руководства отделения, — вот это уж я могу тут лично гарантировать). А произошло вот что: была инсценирована коммуникация, к которой студентов пригласили как равных собеседников — давайте ваши идеи! Нормальная такая коммуникативная коммуникация, как сказал бы Хабермас. Но в итоге художник повел себя именно так, как и сказано у Вебера: «они должны молчать, а он говорить». Высказаться дал, но проигнорировал. В своем праве, конечно, но зачем играть в диалог-то?

И вот теперь за него беспрестанно говорит вся увешанная отобранными им портретами стена, а студенты оказались этакой немой фигурой. А в довершение еще и дал свой оценочный комментарий на уважаемом портале. Еще раз повторюсь: я не против художественной свободы, но эта свобода не предполагает имитационных, фейковых игр в коллективное творчество или диалогический режим коммуникации. То есть произошло, на мой взгляд, вот что: авторитетный человек, пользуясь своим преимуществом автора высказывания, не обязанного никого выслушивать (это нормальная для университетского профессора позиция, кстати), употребил это преимущество для такого типа высказывания, от которого университетское пространство себя тщательно защищает, то есть идеологического послания. И дело здесь ведь не в содержании этого высказывания — вне зависимости от моих симпатий или антипатий. Дело в том, что завтра в университет придет носитель совсем другого пропагандистского или идеологического послания и также воспользуется вот этой самой коммуникативной асимметрией в общении со студентами. В самом же деле — почему одни можно, а другим нельзя? Поэтому повторю азбучные слова Вебера: если вы хотите играть в политику — играйте по правилам, то есть на площади, но не там, где можно беспрепятственно реализовать ваше право на высказывание, вытекающее из асимметрии авторитета. Или же дайте возможность студентам быть с вами на равных. Но как студент может быть на равных с маститым художником? На мой взгляд, нехорошо вышло. И что мне сказать завтра студентам, если там опять попросят разместить портреты какого-то политбюро? Ведь относительно недавно поснимали — не живется никак без идеологии? Вот недавно уже в Петербурге начались движения в эту сторону, уверен, художники всегда в этом деле понадобятся. Но в нашем университете пока, к счастью, о политруках речь не заходит, чему я откровенно рад.

Другой аспект этой коллизии заключается, на мой взгляд, в том, что некоторые люди вообще плохо представляют себе, что такое университет и зачем он нужен. У некоторых в голове есть какие-то политические сюжеты, связанные с его историей, которым придается нормативный характер: ну вроде того, что у всех студентов под партой должен быть коктейль Молотова. Но, глядя из более широкой исторической перспективы, я должен заметить, что современный университет — это нечто совсем другое. Это такая среда, где имеет шанс появиться весьма уникальное явление — самостоятельно мыслящий человек. Основная задача университета — создание таких условий, при которых это чудо может состояться. Для этого помимо прочего студенту надо создать такие условия, чтобы он не зависел ни от каких «коллективов»: семьи, банды, гражданского общества (то есть определенных групп интересов). «Уединение и свобода» — вот как точно передается тот принцип, о котором вспомнили и студенты в своем письме. Этот принцип был сформулирован Вильгельмом фон Гумбольдтом — великим основателем современной модели исследовательского университета. Жизнь вся состоит из борьбы интересов и групп — за власть, за права, за социальное равенство или неравенство, за распределение ресурсов, за доступ к благам. От этого никуда человеку не деться. Но университет дает молодому человеку возможность на время отойти от этой вечной схватки и немного самому поразмышлять. Именно поэтому университет — не просто место подготовки специалистов для разных отраслей нашей жизни. Это еще и механизм производства определенного типа индивида, гражданина, который способен думать не только об интересах своего коллектива, но и об общем благе, например. Вообще обладает самостоятельностью суждения — поэтому, а не из-за нарушения авторских прав, в университете безжалостно борются с плагиатом. Иными словами, университет — это то, что позволяет вам иметь опыт неучастия в «коллективе»: пусть на время, пусть краткосрочно, но это уникальный опыт. Опять же хочется коллективного действия — никто не запрещает «идти на улицу и говорить открыто». Учитывая это, должно быть понятно, что суждения, которые высказал в адрес наших студентов Хаим Сокол, я рассматриваю как весьма лестный комплимент для нашего университета. Значит, после стольких поколений засилья в нашем гуманитарном знании идеологии и пропаганды все же что-то получается.

Йоэль Регев

философ (Иерусалим)

Ко всей акции Хаима Сокола можно отнестись как к своего рода делегированному перформансу: гораздо более значимым, чем собственно арт-объект (стена), оказался сам процесс его производства — процесс, в ходе которого студентам было предложено выступить в качестве некоторого рода «реди-мейда», то есть «студенчества, живущего в истории», студенты же от выполнения этой роли отказались.

Точнее же, пожалуй, будет сказать, что результатом этой акции являются сразу три объекта: два из них обладают мерцающе-колеблющимся характером, третий же устойчив и непроницаем. С одной стороны, студенты, балансирующие между сингулярной универсальностью «свободных в своем уединении» индивидов — и покорностью повторяющих общие места господствующего дискурса и озабоченных благоустройством собственного дворика буржуа; с другой — художник, балансирующий между подлинно революционной политикой солидарности с «восстающими против угнетателей» и морализирующим сектантством левацкой идеологии. Посередине же находится стена с портретами, являющаяся своего рода недостижимым пределом солидной устойчивости — пределом, от которого, подобно теннисным мячам, отскакивают мерцающие идентичности.

Капитализм как глобальная ситуация прерванной революции вообще характеризуется всегдашним совмещением прорыва с тупиком и освобождения с порабощением. Какого рода солидарность нужна для того, чтобы реальное перестало обрушиваться в собственную тень, — вот, возможно, главный вопрос, который ставится на повестку дня этой историей вокруг стены.

Артемий Магун, Европейский университет в Санкт-Петербурге

Мне трудно судить о том, что произошло между Соколом и студентами ВШЭ, потому что объективных данных у нас нет, а есть только пристрастные рассказы обеих сторон. Но вообще эта стычка симптоматична. Она показывает, что, несмотря на подвижку российской либеральной интеллигенции в активистскую сторону в ходе недавних демонстраций, мы имеем в образованной среде тот же раскол, что и в 2000-е годы. Страна меняется медленно, и изменения приводят скорее к конфликтам, чем к мгновенным преображениям.

Ну разумеется, это не был просто «провал в коммуникации». Студенты же прямо указывают на свои ценности: «Университет — это пространство осмысления внешнего мира, свободное от политики. То есть как бы мы (в том числе и каждый в отдельности) себя ни самоопределяли вне университета, внутри мы получаем возможность и свободу обоснованных самостоятельных суждений и академических действий. Которые возможны лишь при условии полного индивидуального уединения».

То есть они соглашаются по сути дела с основными претензиями, выдвинутыми Соколом. «Пространство, свободное от политики», «индивидуальное уединение» — это сильные такие высказывания, неосторожные, я бы сказал. Не говоря уже о гордости за исследования «массовых беспорядков» ( s ic ) .

Сокол повел себя агрессивно и спровоцировал ребят, причем он объясняет, что в этом состояла его цель как художника. Его требования к студентам явно носят идеологический характер. Даже Агамбен у него предстает активистом, что, уверяю вас, эмпирическая ошибка: Агамбен никакой не активист, а кабинетный ученый (у него, единственное, есть своеобразная дружба с «Тиккун» , но это все равно отношения философа и активистов).

Но — означает ли это, что мы имеем дело просто с хамством или непрофессиональным подходом к public art ? Да нет — ясно, что Сокол с ходу уловил некую нестыковку со студентами на уровне идеологии, ценностей, габитуса — и «раскрутил» эту легкую напряженность до предела. Истерическая такая стратегия. Но она эффективна, если мы хотим что-то в обществе понять. Преувеличение противоречий высвечивает подспудные антагонизмы.

А антагонизм этот хорошо узнаваем. Позднесоветская и российская интеллигенция в России, хотя она крайне критически относится к власти, в то же время верит в собственную автономию.

Отторгая советский комсомольский задор и рискуя выплеснуть с водой ребенка, эта группа демонстрирует специфическую амбивалентность по отношению к гражданской активности — проявлять ее по политически важным поводам, например, оппонируя авторитарному государству, но при этом не приветствовать ее как таковую. Политика и «коллективная идентичность», как выражаются участники нашего спора, могут иметь только вынужденный характер.

Сокол отчасти прав — что значит солидарность с Ларсом фон Триером? Он же не политик, не идеолог и даже не современный художник. Или солидарность с Агамбеном? Солидарность — это когда ты с кем-то вместе действуешь. Хотя и сталинский пантеон, предлагаемый Соколом, меня настораживает — ведь он идеализирован и мифологизирован.

Сколько раз мы наблюдали подобные столкновения в среде нашей интеллигенции.

Уже во время перестройки, когда страна вроде бы бурлила, интеллигенция частенько выбирала либо позицию «невлипания», либо вынужденного влипания в коллективное действие. Я это даже ощутил сам: учился тогда в математической школе в Москве, стопроцентно либеральной и антисоветской по настроениям, но мои призывы и попытки кого-то раскачать на любое публичное действие или хотя бы на реформы в самой школе наталкивались на насмешки, на объяснения сложных личных взглядов на политику и на солидаризацию с осторожничающим руководством.

Также вспоминается история того, как в 2008 году хотели закрыть Европейский университет в Санкт-Петербурге. Тогда была сложная, нервная ситуация, руководство старалось совсем не упоминать о политическом подтексте «противопожарных» мер, хотя он был секретом Полишинеля, а студенты ЕУ, к которым присоединились активные студенты других вузов, организовали протестную кампанию в «креативном», как теперь говорят, духе. Все делали общее дело, но были разногласия по тону высказываний и тактике действий. Кого-то обвиняли в излишней осторожности, кого-то — в излишней горячности.

Когда я читаю какой-то текст по социальным наукам, я всегда спрашиваю себя (и автора) — а из какого места ты говоришь и по какому праву?

И вот, когда «пожарные» отыграли назад и университет был снова открыт, студенты решили прекратить всякие уличные формы, вернуться в университет и прервать всякую социальную активность (по призыву руководства), а активисты хотели продолжать уличные занятия (наряду с университетскими). Художник и поэт Павел Арсеньев прочел тогда стихотворение «Студенты, возвращайтесь в аудитории». В результате стороны поссорились, Арсеньев с товарищами создали постоянно действующий «Уличный университет» (в основном политико-артистический по тематике), а студенты ЕУ того призыва в нем не участвовали. Обе стороны, особенно активисты, вели себя тогда жестко, не слышали собеседников и договориться не смогли. Жаль — ведь уже тогда, до всяких «оккупаев», могла возникнуть мощная форма спонтанного обживания городского пространства, более широкая, чем просто собрание кружка единомышленников. Но в той ситуации провокации художников и обиды студентов имели объективной причиной интуитивное ощущение несогласия по ценностям и габитусу среди представителей одного возраста, занятия и класса.

Мне кажется, у обеих сторон есть своя правда. Прав, конечно, Виталий Куренной, что университет — это полумонашеский проект, что в нем уходят в себя и в науку, что он воспитывает свободомыслящих и свободно парящих. Прав он и в том, что в последнее время университет становится массовым и это ведет на Западе к его политизации в духе 1968 года (правда, и в России второй половины XIX века университет имел традиции политической мобилизации).

Но ведь за автономией стоит и утопия эмансипации всего общества, а за уединением — способность собирания страны воедино. А без духа перемен и энтузиазма затухает и энергия мысли. Автономно — но вяло.

В университете есть и то и другое — одиночество тут коллективно разделяется, «автономия» существует только при условии стратегической поддержки государством или бизнесом. Элитарность и «монашество» накладываются на подчиненную или прекарную позицию выпускника в мире занятости и на демократический характер общества. Чисто экспертная позиция с трудом защищаема в мире социальных наук, где угол зрения четко зависит от идеологической и ценностной ориентации. По этим причинам социальная миссия современного университета — это, оставаясь и зоной символической автономии (досуга, утопии), и зоной спокойной дискуссии, в то же время интенсивно работать с различными социальными группами и организациями, выявляя и понимая их позиции, предоставляя им площадку для рефлексии и проблематизации. Университет должен быть как бы лабораторией общества.

В англосаксонских странах, на которые ориентируется ВШЭ в области социальных наук, в целом ожидается гораздо большая степень ангажированности интеллектуала (особенно студента и аспиранта), чем в России или, скажем, в Германии. И очень часто приходится наблюдать, что непереводимость российских интеллектуальных текстов связана не с их слабостью, а с несостыковкой их ценностных ориентаций (то есть проблем, канонов) с теми установками (критика капитализма и индивидуализма, ценность солидарности, апология поступка, демократизм), которые доминируют в англо-американских социальных и гуманитарных науках. Это тем более верно для современного искусства. И здесь нельзя однозначно утверждать, что всем нужно леветь и строем ходить за Жижеком (чей уникальный для восточноевропейских стран успех как раз и связан с пересадкой левой традиции на восточноевропейскую почву). Мне кажется, аргумент Виталия Куренного про интеллектуальное уединение тоже очень важен и американцами подчас недооценивается. Тут нужен какой-то синтез, как, например, то разделяемое и политически вменяемое уединение, про которое я пишу в своей книжке «Единство и одиночество». Но неоспоримо, что понимание социальной действительности возможно только при условии занятия субъектной позиции, идентификации с той или иной общественной силой, наличия утопического воображения. Лукач, а не Маннхейм. Когда я читаю какой-то текст по социальным наукам, я всегда спрашиваю себя (и автора) — а из какого места ты говоришь и по какому праву?

Но синтез предполагает и коммуникацию. Надежда для нашей страны состоит в том, что и органические либеральные консерваторы (которых много среди всех поколений), и не столь органические космополитичные левые, укорененные тем не менее в советском республиканском прошлом и в русском народничестве, вступят между собой в диалог вместо того, чтобы ждать друг от друга единодушия и удивляться, что его нет. А откуда ему быть? Коммуникация должна тут начинаться с фиксации разногласия. И в этом — только в этом — смысле Сокол молодец, что спровоцировал этот обмен мнениями.