Pisia invective in the Iliad

A characteristic sign of the Homerovsky “animal style” in the Iliad, in addition to the abundant use of detailed zoomorphic comparisons [1] is an invective pussy - an insult operating with the word “dog” (kuvwwn) or its derivatives. The quarrel of Achilles and Agamemnon, the burglary between the gods, the clash of enemies on the battlefield - in all these situations, one or another side at a certain moment identifies the enemy or opponent with the dog. In this, the ancient Greeks were far from original. According to Charles Flynn, the “dog” [2] is a common insult in most crops, ranging from the “primitive” tribal society to high -tech. Such the versatility of the pez of insults encourages somewhat expanding the prospect and, before moving on to the consideration of how they function in the Iliad, ask the question of where the zoomorphic category “dog” draws its invective potential.

The reference point in these thoughts will be the article by Edmund Lich “Anthropological aspects of the language: animal categories and verbal insult” [3] . The author builds his hypothesis around the concept of “taboo”, which can be both speech and behavioral. He postulates that our physical and social environment is initially - in the perception of the child - a certain continuum. The discriminatory grid enshrined in the language categories is gradually applied to this world of unrequited entities. At the same time, it is important that the “basic categories are clear and unambiguous” (such as: we - they ). To maintain the world in such a discrete state, the taboo helps: intermediate, ambivalent categories are taboo. When a speech taboo is violated, we observe a specific social phenomenon affecting both the actor and the people around him, this is obscenity ( Obscenity ).

As an observant speech act, the lich separately distinguishes zoomorphic insults. A person is equated with the animal, that is, if you develop the proposed logic, two basic categories are mixed. However, the problem is that not all animals are equally suitable for insults: if you call someone a pig or a bitch son, then this will take the appropriate effect; But such expressions as the “polar bear” or “son of the kangaroo” are devoid of obscene semantic load.

To comprehend this phenomenon of the person helps a model in a certain way organized social space. Its center is “I”, and the organizing principle is a social distance. All animals are grouped under the signs of the signs “Pets” / “Agricultural animal” / “Dychy” / “Wild animal” in accordance with the principle of social distance, which in the Lich model correlates with the spatial division fixed in the categories “House”, “Fermat”, “Field”, “Far”. So, in fact, on the basis of the idea of ​​a social distance, the lich creates its own categorical grid. Moreover, this grid does not consist of basic categories, as it might seem at first glance. “Homemade pet” and “game” is, according to Lich, intermediate categories. They are intermediate because they are located in the gap between the two members of the binary opposition. So, we contrast a person and an animal, but there are animals that are located at too short distance towards a person, which means they are no longer quite animals, but do not become people from this - these are “pets”. We contrast the tamed and wild animals - the intermediate link between them will be a game. Since this set of basic and intermediate categories is not enough to explain all categorical abnormalities, you have to multiply the entities: from its point of view, those animals that are placed in the gaps that appear in the above mesh: goat, pig, horse (not quite game), fox (wild animal, but under the gaps, are subjected to even more rigid. This is partly game).

According to Lich, if the zoomorphic category is used as an invective, then this means that it is in one sense or another taboo, that is, intermediate. And what is taboo is sacred, powerful, dangerous, unclean and should not be mentioned.

A decade later, John Holverson [4] subjected an article by a very strict criticism, almost completely defeating all the main provisions of his theory. So, he criticizes the initial parcel “World as a continuum”; equalization of the concepts of “taboos” and “sacred”, as well as the blur of the definition of “taboos”; arbitrary and unreasonable distribution of animals in basic and intermediate categories; The impecution of the concept of social distance. The sentence of Holverson is harsh: "... any animal in one sense or another takes an intermediate position inside the proposed scheme." The reason is that “the scale of social distance is implicitly determined by several criteria” (for example, spatial/geographical proximity, affective proximity, physical similarity), and “location - or identity - focal“ I ”ambiguous” (different animals are “close” to the modern Londoner or farmer).

Holverson's claims are mostly fair. Which was noted in 1990 by researchers, respondents of Anthrozoös magazine [5] , who were proposed to comprehend the lich hypothesis in the light of the Holveron's criticism and evaluate its contribution to the development of research thought. This contribution, if summarized, they determined this: the lich was wrong, but brought many to thoughts. According to one of the respondents [6] , a lich article can be read as a model of structuralist mechanics, which inevitably generates the category of intermediate, surrounded by aura of ambiguity, marginality, etc. Such an ambivalent category is nothing more than a by-product of the binary opposition system, inevitable due to the inadequacy of these.

Returning to the Holverson, it should be noted that the problem of zoomorphic insults in his own understanding is resolved quite simply. In the metaphorical transfer of animal categories to humans, he does not see anything strange, believing that he has on its basis an idea of ​​the real or imputed qualities of the animals themselves. And the predominance of negative connotations in this area forces him to believe that the most consistently through the invective is precisely the basic distinction of a person/animal. If, as an exception, the animal is connected positively (only a deer, a lion and a tiger come to mind), then the basic distinction goes into the background in comparison with the attractive characteristics of specific animals.

An explanation based on the allocation and transfer of animal qualities [7] at first glance looks pretty convincing. However, it does not seem to be exhaustive and does not look so self -evident as Holverson believes. If only because the mechanism of shifting the accent from the categorical distinction between a person/animal in which the second member of the opposition is essentially not very clear, in fact, the accumulator of negativity, on the allocation of positive characteristics in animals, despite the fact that the basic opposition for some reason loses its significance. The assertion that negative associations prevail in the zoomorphic metaphors characterizing a person will also be a stretch. The tendency to distinguish humanly significant qualities in animals (which means, in a sense, throwing the bridge between members of the opposition), of course, is undeniable, but in itself requires understanding.

It is interesting that studies regarding the study of the image of the dog in ancient Greece are one way or another correlate simultaneously with two of the above points of view: the dog in the representation of the ancient Greeks is an ambivalent creature, and “cultural”, and natural (or wild), which has both positive and negative qualities; It is the latter that become the basis for invective [8] . It would seem that both Lich and the Holverson here in their own way came in handy. According to the lich, the dog falls into the category of “domestic pet”, which, being intermediate between the “man” and “animal”, is endowed with ambivalent characteristics, is taboo and, as a result, can be invective. According to Holverson, dogs have such a characteristic as shamelessness, which becomes the basis for invective in ancient Greek culture [9] .

I would like to take a different position in relation to the issued problems. I believe that at least some species of animals - and a dog from their number - form their own categorical niche, so unique that its unification with other niches of the same taxonomic level (species of animals) is rather not clarified by pets (for example, pets), but, on the contrary, obscures the meanings. Lich places animals in one of the a priori existing common formal categories (pets, cattle, game, wild animals), which determine at once the attitude to entire groups consisting of various species and united on the basis of a social distance. From this point of view, it is not clear how the dog differs from a cat, a rooster from a cow, and a hare from a deer. Inside the categorical groups there are their own differential mechanisms, but the concept of social distance does not allow them to detect and in this case does not explain value.

It seems to me that the key to understanding the symbolic meaning of the animal, including its invective potential, should be sought not in an abnormal categorical classification or too close social distance, but in a more or less sustainable nature of a person’s relationship with a particular animal species. This character is fixed in a certain, if not clearly pronounced, an intuitive position of the animal in relation to human society is not to a separate “I”, but that system of statuses and modes of behavior, on the basis of which individuals in a specific culture build relationships.

The study of “animal styles” and animal metaphorists at one time allowed Vadim Mikhailin to trace how zoomorphic images encode status hierarchies in some military cultures. The dog in the repertoire of animals of images marks the lowest military status, the youthful stage of military initiation, the main characteristics of which are “increased mobility, aggressiveness in combination with“ willingness to bounce at any time ”, orientation to non-artistic and non-verbal sex, the absence-or minimization-fraction in prey” [10] , as well as the orientation of aggression at all [11] . However, it is worth focusing on the fact that if a metaphorically dog ​​is a marker of youthful status, then metonymically it itself is a member of the hunting-Vino flock and takes a certain position in it.

Thus, it is worth looking at animals not as a material ready for symbolic coding, but as on living creatures, inscribed in the systems of relationships - both among themselves, within their species or between species, and with people. It is being included in these systems of relations, living and acting in them, the animal and manifests many of its “qualities” that are observed, selected and reflected by a person, becoming the basis for symbolic coding.

In this sense, a dog for humans is really unique. Dominic Guillaio [12] , analyzing the relationship of dogs and people, suggests talking about mixed, anthropanic societies that exist throughout human history, moreover, already forming at the stage where a person has not yet become a person itself. This process began, probably about 50 thousand years ago, when the wolves, the ancestors of the current dogs, began to adapt to an anthropogenic ecological niche, which ultimately formed a dog in the form in which we know it now [13] . Ways to interact in such mixed societies can be completely different, differing in their special culture. Guillaio even speaks of interspecific social classes, citing mixed communities as examples, consisting, on the one hand, from hunters and their dogs, and on the other, from urban residents and their dogs. The interactions of dogs and people are a different form of social relations that are possible between our species, since the condition of such relations is “not the identity of actors, but a mutual fit of their behavior and expectations for each other” [14] .

Guillaio notes that dogs evoke very controversial feelings in people: on the one hand, these are pets, on the other hand, a source of danger; The dog is a symbol of fidelity, and at the same time - the standard formula for insults in many societies. Such inconsistency in judgments and emotions in relation to a dog is not just a characteristic of two different types of people, those who love dogs, and those who do not like them. It exists to a greater or lesser extent in almost every person. The inclusion of a dog in the sphere of social relations allows Guillaio to partly explain the notorious ambivalence of a dog in a person’s perception, because conflicting feelings are one of the characteristics of relations between the people themselves. In addition, the affective and description dictionary in relation to dogs in many cultures is very close to what we use to designate people. Dogs are called “slaves”, “workers”, “steamers”, “tramps”, “outcasts”, as well as “children” and “friends”, and accordingly they are treated.

A visual illustration of such an association between dogs and human categories can be one detailed example gleaned on the Internet and concerning modern Russian realities. We are talking about readers' reactions to a very emotional note, published in Komsomolskaya Pravda in 2008 and touches the problem of stray dogs in Moscow [15] . Its meaning was as follows: many stray dogs on the streets are frightened, the number of victims is growing, the authorities are helpless, we must do something: for me, the author says, so the dogs need to be shot, but I would also like to find out the opinions of readers.

The opinions of readers recorded in the comments to the article, as expected, were sharply divided. The indignation of some, mainly readers, had no bounds. I would like to pay attention to the repeated logic of their argument: the conversation from dogs very quickly spread to people. Here are a few indicative reactions (spelling and punctuation are preserved):

Wow the article ??? !! To catch homeless! Hardly shooting! Drunk drunk! Drown drug addicts! Cut off the rapists! Then the streets will be clean! You can walk calmly through the streets! (...) And then the dogs bother them! And the homeless interfere with me!

(Natalie, 12/13/2008, 4:08)

Familiar ideas ... Previously, they wanted to shoot homosexuals ... then patients with AIDS ... And you can also all migrants ... otherwise there are only visitors in Moscow ...

(Tatyana, 04/19/2008, 0:53)

Come on, let's !!! Ulyana! Smart! Shoot: 1 sobac of 2 bombs (they also twitch the sleeve) 3PROPRACH (they block the road) of 4 -mini old women and children (so as not to spoil the face of the capital)

(DP, 04/19/2008, 21:31)

Maybe in general, nafig is shooting out who prevents you from living? Grandmothers, for example, who are slowly moving through the transitions of the metro.

(Q., 04/19/2008, 20:34)

So, homeless people, beggars, homeless people, drunkards, drug addicts, migrants, rapists, homosexuals, AIDS -sick, finally old women and children - they all fell into a category, which is somehow comparable with dogs. It should be noted that we are talking about stray dogs, that is, outcasts in a dog society, opposed to pets, devoid of, so to speak, “normal” conditions of dog life. In this sense, a dog society is a reflection of the human: people in question, like dogs, are incomplete, deprivated, uncontrollable, can be dangerous or unpleasant to others in one sense or another. But this is not only about purely metaphorical transfer. After all, stray dogs are divided with homeless people, drunkards, drug addicts and other common (external, no more) urban space. The dog here does not come closer to a person at all. Both the dog and a person have a social face. A stray dog ​​is actually a member of society, but located at its lowest step, from which a transition to other, adjacent, marginalized, but already human categories is possible.

The position of the dog is socially sensitive, the discussion around it marks the border that society outlines around itself, defining itself. This border is far from self -evident, like the status of the dog itself. So, some sharply breed the categories of “dog” and “man”: “... a mentally normal person does not even think of a comparison of a person and dog!” (Tata, 04/20/2008, 0:25).

The borderline of the dog is also felt due to the fact that creatures located on both sides of this border - not only people actually, but also those who are clearly denied human status, or rather - in the human social space: in the field of view of the discussion.

Кстати, вот крыс отравой травят — почему вы пикеты не устраиваете, если для вас собачья жизнь равна (…) человеческой, то чем же крысочки хуже собачечек?! Вы их тоже прикармливаете и в носик целуете?..

А то ведь (…) сегодня не троньте собачек, завтра не смейте травить крысок, а через недельку мыться запретят. Чтоб, не дай бог, бактерии с вирусами не погибли.

(666, 19.04.2008, 5:24)

Общая логика двух сторон в этой дискуссии довольно проста и построена на стирании и подчеркивании границ между категориями, которые по некоему признаку оказываются смежными. Категории не просто соседствуют, они иерархически организованы и точкой отсчета, естественно, является собака.

Убить собаку — первый шаг к убийству ребенка, потом взрослого. А потом удивляетесь, откуда насилие и все остальное.

(Лика, 20.02.2009, 17:05)

Эскалация насилия здесь коррелирует с иерархической системой существ и статусов: собака — ребенок — взрослый.

Все это дискуссии не о культуре и природе, и не о животных вообще — но о социальных взаимоотношениях с конкретным видом и о границах человеческого общества. Причем на первый план прорывается вопрос о статусах и социальной иерархии, а не о человеке вообще. Человек не равен человеку, общество неоднородно — оно имеет более или менее размытую, неблагоустроенную, неполноценную периферию. И аналогом этой периферии в животном мире выступают бродячие псы. Объединение категории «бродячий пес» с категорией «маргинализированный член общества» строится на базе как метонимических, так и метафорических отношений.

Если в этом обсуждении мы имеем дело с попыткой определить отношение к собаке через смежные человеческие категории, то инвектива совершает обратный ход: то место, которое приписывает собаке конкретное общество, на мой взгляд, и будет являться ее основным содержанием.

Собаки в «Илиаде»

В «Илиаде» собаки встречаются в нескольких качествах. С одной стороны, они вписаны в ряд формул на правах метафорических или символических референтов: здесь имеются в виду зооморфные сравнения, формульный образ собак-падальщиков, собственно инвективы. С другой стороны, можно говорить о собаках как персонажах — пусть даже анонимных и с сюжетной точки зрения сугубо третьестепенных.

Начнем с последних. Когда Аполлон насылает мор на ахейский лагерь, его первыми жертвами становятся не люди, а мулы и собаки [16] . Близость собак и людей еще более очевидна в эпизоде, повествующем о погребальном костре Патрокла. Из него мы узнаем, что в стане Ахилла под Троей находилось девять собак: двоих он обезглавливает и сжигает на костре в честь Патрокла [17] вместе с конями, троянскими юношами, а также овцами и волами. Здесь важно обратить внимание на следующую деталь: собаки называются «столовыми» (trapezh`e kuvne, 23.173), иными словами — кормящимися со стола своего хозяина. Такие собаки живут и во дворце троянского царя Приама, выполняя роль стражников [18] .

Развернутые зооморфные сравнения, прямая функция которых заключается главным образом в характеристике персонажей и/или ситуации на поле боя, освещают отношения собак и людей с еще одной стороны. Сравнения выстраиваются вокруг двух типических ситуаций — охоты и защиты стад от нападения хищников. Собаки в сравнениях мелькают чрезвычайно часто, но при этом редко являются основным референтом сравнения и занимают в иерархии животных весьма скоромное место. «Илиада», прославляющая индивидуальный воинский подвиг, уподобляет героя прежде всего льву, как правило атакующему и побеждающему, или, реже, кабану, для которого скорее характерна оборонительная позиция, хотя акцент все равно делается на стойкости и мощи бойца, которого трудно одолеть. Собака в этой системе чаще всего отсылает нас к коллективному образу воинов, недифференцированной боевой массе. В сравнениях масса эта состоит из пастухов или охотников, которые совместно со сворой собак защищают стада либо загоняют и атакуют дичь.

Наконец, весьма зловещей стороной собака оборачивается в стандартном гомеровском образе псов, пожирающих или оскверняющих трупы, и зачастую упомянутых в одной связке с птицами-падальщиками. Этот образ фигурирует, в частности, в самом начале «Илиады», где говорится, что Ахилл

Многие души могучие славных героев низринул В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам…Многие души могучие славных героев низринул В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам… (1.3-5)

Едва ли в такого рода формулах следует видеть отсылку к некой фактической реальности. В «Илиаде» собаки и птицы ни разу не представлены действительно терзающими чей бы то ни было труп. При этом формулы, связанные с падальщиками, обильно присутствуют в речах персонажей, выполняя функцию угрозы, уничижения, предвестия ужасной участи. Они имеют характер прежде всего символический: терзание падальщиками мертвого тела — это, по выражению Джеймса Редфилда [19] , «анти-похороны», которые противопоставляются нормальному человеческому погребению. Эта участь лишает героя благой, правильной, «прекрасной» смерти, которая должна состояться в рамках социального ритуала, приобщающего мертвого к пантеону предков, увековечивающего его славу [20] .

Данные примеры помогают составить некоторое представление о структуре взаимоотношений между человеком или человеческими группами и собаками. Собаки и люди в определенном смысле составляют единое, более или менее тесно сплоченное сообщество. Помимо самоочевидной идеи о том, что собака — животное чрезвычайно близкое человеку, следует подчеркнуть два аспекта: во-первых, отношения человека и собаки строятся на базе кооперации, а во-вторых, они иерархичны. В контексте охоты или охраны стад роли человека и собаки четко расписаны, не сводятся одна к другой, но взаимно дополняют друг друга. Они союзники в общем деле. При этом с точки зрения древнего грека, с детства вписанного в сетку социальных человеческих статусов, положение собаки не может не восприниматься как иерархически подчиненное — по аналогии с -иерархическими моделями отношений в человеческом обществе. В этом смысле статус собаки смежен с младшими детскими/юношескими не вполне полноправными статусами, с тем большим отличием, что дети в конечном итоге вырастают и продвигаются по статусной лестнице, расширяя свою зону контроля над другими, а собака так и остается «ребенком». Пример со «столовыми» собаками говорит нам не только о приближенности собак к хозяину через своеобразное «сотрапезничество» и в этом смысле об их привилегированном положении по сравнению с другими животными. Он также говорит об их зависимости: пожизненной приписке к статусу кормящегося. Собака получает ту часть от трапезы или от добычи, которую назначит ей хозяин — или ту, которую украдет. Вписанность собаки в социальные отношения, исполнение ею целого ряда социально значимых ролей (собака-сторож, собака-охотник, собака-пастух) свидетельствует о весомом кредите доверия со стороны человека. При этом очевидно, что способы поведения собаки, включенной в те же социальные контексты, что и сам человек, отличаются, иногда радикальнейшим образом, от человеческих и на каждом шагу не соответствуют принятым в обществе нормам. Видимо, именно этот зазор между ощущением близости и ощущением инаковости [21] делает песью инвективу такой удобной и эффективной. Собака, будучи включенной в человеческие системы отношений, игнорирует максимальное количество человеческих норм поведения и одновременно обладает минимальными правами: называя человека псом, мы разом и указываем на сам факт нарушения нормы, и разжалуем его в правах.

Ссора Ахилла с Агамемноном

В речах Ахилла, адресованных Агамемнону либо в прямом диалоге, либо заочно, песьи инвективы фигурируют трижды, а общим контекстом этих оскорблений является ссора между героями [22] .

Начинается все с того, что в ахейском войске свирепствует мор. Причина эпидемии выясняется на общеахейском собрании — это месть Аполлона за своего жреца Хриса, плененную дочь которого Агамемнон, несмотря на общее согласие ахейцев, своевольно отказался за выкуп возвращать отцу. Чтобы остановить мор, Агамемнон все-таки вынужден вернуть пленную наложницу, но, не желая оставаться без доли в добыче, требует у войска немедленной компенсации. Ему возражает Ахилл: неразделенной добычи в ахейском лагере не осталось, так что Агамемнону придется потерпеть до того момента, когда Троя будет взята, и тогда ахейцы вознаградят его долей в добыче, втрое и вчетверо большей, чем та, которой он лишился. Агамемнон, однако, продолжает настаивать, грозя тем, что если награда не будет выделена по-хорошему, то он просто-напросто отберет ее насильно — либо у самого Ахилла, либо у Аякса или Одиссея. После такого заявления Ахилл переходит в откровенную словесную атаку. Здесь впервые фигурирует песья инвектива:

Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец!

Кто из ахеян захочет твои повеления слушать?

Кто иль поход совершит, иль с враждебными храбро сразится?

Я за себя ли пришел, чтоб троян, укротителей коней,

Здесь воевать? Предо мною ни в чем не виновны трояне

(...)

Нет, за тебя мы пришли, веселим мы тебя, на троянах

Чести ища Менелаю, тебе, человек псообразный! [23]

Ты же, бесстыдный, считаешь ничем то и все презираешь,

Ты угрожаешь и мне, что мою ты награду похитишь…

(1.149-153, 1.158-161)

Ахилл также отмечает, что его собственная доля в добыче, несмотря на все его воинские труды, никогда не бывает равной доле, отходящей при разделе самому Агамемнону. Ахилл, однако, не намерен терпеть дополнительного унижения и собирается отплыть домой, во Фтию. Агамемнон этим ничуть не огорчен: и без Ахилла под Троей найдется кому воевать. Теперь он угрожает именно Ахиллу тем, что заберет у него наложницу Брисеиду, тем самым показав свое превосходство — не только над Ахиллом, но и над всеми остальными. В этот момент словесная перепалка рискует перерасти в физическую агрессию: Ахилл, уже почти готовый убить Агамемнона, обнажает меч, но от этого шага его останавливает сама Афина. Сразу же после этого со стороны Ахилла следует новая порция оскорблений в адрес Агамемнона:

Грузный вином, со взорами песьими, с сердцем еленя!

Ты никогда ни в сраженье открыто стать перед войском,

Ни пойти на засаду с храбрейшими рати мужами

Сердцем твоим не дерзнул: для тебя то кажется смертью.

Лучше и легче стократ по широкому стану ахеян

Грабить дары у того, кто тебе прекословить посмеет.

Царь пожиратель народа!

(1.225-231)

В результате ссоры Ахилл лишается Брисеиды и принимает решение полностью устраниться от битвы. Однако без своего лучшего бойца ахейцы терпят поражения. И Агамемнон, решив пойти на примирение с Ахиллом, отправляет к нему посольство, состоящее из Феникса, Одиссея и Аякса, которые с помощью речей и обещания даров, пытаются вернуть героя на поле боя. Ахилл отвечает отказом, попутно отождествляя Агамемнона с псом в третий раз:

Но, что до меня, я надеюсь,

Он, хоть и нагл, как пес [24] , но в лицо мне смотреть не посмеет!

С ним не хочу я никак сообщаться, ни словом, ни делом!

Раз он, коварный, меня обманул, оскорбил, и вторично

Словом уже не уловит: довольно с него! но спокойный

Пусть он исчезнет! лишил его разума Зевс промыслитель.

Даром гнушаюсь его и в ничто самого я вменяю!

(9.372-378)

Итак, в случае с Ахиллом и Агамемноном мы имеем ситуацию с двумя одновременно равными и неравными по статусу оппонентами. Равными — потому что оба принадлежат к одному и тому же социальному слою воинской аристократии. Неравными — потому что в ситуации военного похода на Трою Агамемнон наделен верховной властью, тем статусом, который только и способен оправдать тот факт, что он берет лучшую и большую часть добычи (не говоря уже о разнице статусов за пределами собственно военного контекста: Агамемнон — муж и отец, глава царского дома, Ахилл находится пока только в сыновнем статусе, хотя он и сын богини). Именно верховный статус является для него источником привилегий и преимуществ, которые, однако, Ахиллом воспринимаются как несправедливо присвоенные. Так происходит потому, что Ахиллу гораздо удобнее измерять честь человека исходя из других параметров: не фиксированного статуса, воспринимаемого как незыблемая и не подлежащая обжалованию данность, а поведения в конкретной ситуации, в его случае — в ситуации на поле боя. Хотя бы потому, что акцент именно на этом критерии дает ему неоспоримый перевес, выделяет его среди прочих «равных», ведь он — лучший ахейский воин, и это он доказывает каждый день своими боевыми подвигами.

Инвективы не возникают из ничего, в безвоздушном пространстве. Они являются элементом в довольно длинной цепочке поступков и поступков ответных [25] , которая выстраивается вокруг идеи посягательства на честь [26] . Отправным пунктом этой цепочки надо по сути считать самого Агамемнона, отказавшегося вернуть Хрису пленную дочь. Хрис, проклиная Агамемнона, ставит того в крайне невыгодное положение: в ситуации разразившегося мора возвращение Хрисеиды уже не предусматривает компенсации и тем самым Агамемнон оказывается автоматически лишен «награды», причитающейся ему доли в добыче, каковая является материальным подтверждением его чести. Единственным решением проблемы он видит перераспределение добычи внутри войска в свою пользу. Иными словами, восстановление своей чести за счет чести другого. Такой подход неизбежно предполагает «крайнего», и этим крайним оказывается Ахилл. Агамемнон не столько стремится унизить Ахилла, сколько старается не обидеть самого себя: Ахилл же просто ситуативно оказывается наиболее подходящей кандидатурой.Сиюминутной реакцией Ахилла является ответное «переведение стрелок» с самого себя на обидчика. Однако если не считать физической ликвидации оппонента, у него нет иных средств нанести урон его чести, кроме сугубо виртуальных, к которым он без раздумий прибегает: он конструирует негативный портрет Агамемнона, создает ему дурную репутацию. Тем самым Ахилл публично ставит статус Агамемнона под сомнение, описывая поведение последнего как не соответствующее его положению. А если поведение не соответствует, то и сама идентичность Агамемнона начинает вызывать массу вопросов.

Песья инвектива сначала фигурирует в контексте критики Агамемнона как общеахейского военного вождя, с которым прочие басилеи, в том числе и Ахилл, связаны договорными обязательствами. Затем она появляется в ряду других оскорблений, когда Ахилл ставит под сомнение воинские качества Агамемнона, описывая его позорное поведение на поле боя. Он занимает не атакующую позицию, но бережет свою жизнь и отсиживается в лагере. У Агамемнона «сердце оленя», а если точнее — лани. Это стандартное обозначение воина, спасающегося бегством, труса, побежденного. При этом Ахилл заодно переводит Агамемнона в статус самки, отказывая тому вообще в какой бы то ни было вирильности. Если в Агамемноне и есть какая-то агрессия, то направлена она не в ту сторону, в которую следует: характеристика «пожиратель народа», явно противопоставленная стандартному эпитету Агамемнона «пастырь народа», значит, что грабит он не противника, а своих же людей. Эпитет «грузный вином», намекающий на отсутствие самоконтроля и выдержки, противопоставляет ратные труды опьянению на симпосии, указывая тем самым на ту сферу, которой только и адекватен Агамемнон. И наконец, в последнем оскорблении Ахилл делает акцент на том, что не воспринимает более Агамемнона как равного себе и, как следствие, не желает иметь с ним дела.

Приравнивание к псу — это максимальное падение по иерархической лестнице для Агамемнона: от царя и командира к самому низшему звену. Собакам не подчиняются, за ними не следуют в бой, с ними не договариваются и не принимают от них подарков. Ассоциируя Агамемнона с собакой, Ахилл тем самым на символическом уровне освобождает себя от морального обязательства подчиняться ему, сражаться под его началом. Он переворачивает с ног на голову связывающие их иерархические отношения.

Перебранки богов

Если Ахилл прибегает к инвективе скорее как к стратегии разоблачения, раскрывающей истинную сущность Агамемнона и тем самым перестраивающей -иерархические отношения (хотя бы виртуально и по крайней мере для Ахилла), то перебранки среди богов дают нам примеры использования песьей инвективы для поддержания существующей иерархии через «осаживание» оппонента, занимающего заведомо более низкое положение. Если Агамемнон связан с Ахиллом и другими ахейскими предводителями договором, условия которого могут подлежать пересмотру, то в мире богов иерархические отношения базируются прежде всего на устойчивой системе семейных статусов, существенной характеристикой которой является их не подлежащая пересмотру вмененность [27] .

В восьмой песне Зевс строго-настрого запрещает богам спускаться с Олимпа и помогать воюющим. Сам же, взвесив жребии обеих армий, определяет ахейцам поражения, а троянцам — победы. Гера и Афина, видя, как Гектор обращает в бегство ахейцев, и негодуя на Зевса за то, что тот благоволит троянцам, решают вступить в битву. Зевс тут же пресекает эту инициативу, послав Ириду остановить богинь. Та передает послание Зевса практически дословно. Однако, стыдя Афину за то, что та идет против воли верховного бога и отца, добавляет несколько слов от себя:

Ты же, ужасная, — псица бесстыдная [бесстрашная], ежели точно Противу Зевса дерзаешь поднять огромную пику! (8.423-424)

Следом и Гера будет разжалована в псицы — уже самим Зевсом. Не смея ослушаться приказа верховного бога и признавая его всемогущество, она тем не менее не может удержаться от попытки выторговать для себя хотя бы минимальную зону контроля: если им с Афиной нельзя участвовать в битве, то они желают помочь ахейцам хотя бы советом. Зевс непреклонен: война будет идти по его сценарию, и Гера никак не может на это повлиять, даже если дойдет в своем гневе до последних пределов: «Гнев твой вменю ни во что, невзирая на всю твою наглость!» (8.483) В оригинале вместо «наглости» мы имеем прилагательное в сравнительной и превосходной степени kuvnteron, и фразу точнее было бы перевести так: «Мне нет дела до твоего гнева, потому что нет ничего более собачьего, чем ты». Приписывание собачьих коннотаций не только характеризует определенным способом самого оппонента (как наглого, если следовать за переводом Гнедича и составителями словарных статей), но и сразу же переопределяет способ взаимодействия с ним. Нет никакого смысла как-то менять свои планы, прислушиваясь к собаке, собачий лай — не аргумент.

Но и Гера в ряду собак не крайняя: она спускает оскорбление по иерархической лестнице еще ниже. В эпизоде битвы между богами Посейдон призывает Аполлона вступить в бой, отдавая тому право первого удара, так как ему по причине своих лет и опыта неприлично начинать первому. Но Аполлон отказывается, «страшася / Руки поднять на царя, на могучего брата отцова» (21.468-9). Тут же поведением Аполлона начинает возмущаться Артемида, побуждая того к битве. Аполлон не реагирует. Зато взрывается Гера:

Как, бесстыдная [бесстрашная] псица, и мне уже ныне ты смеешь

Противостать? Но тебе я тяжелой противницей буду,

Гордая луком! Тебя лишь над смертными женами львицей

Зевс поставил, над ними свирепствовать дал тебе волю.

Лучше и легче тебе поражать по горам и долинам

Ланей и диких зверей, чем с сильнейшими в крепости спорить.

Если ж ты хочешь изведать и брани, теперь же узнаешь,

Сколько тебя я сильнее, когда на меня ты дерзаешь!

(21.481-488)

После чего Гера срывает с Артемиды лук и бьет им богиню «вкруг ушей», а та в слезах бежит жаловаться папе.

Следует, во-первых, отметить, что заносчивость Артемиды здесь отчетливо контрастирует с поведением Аполлона. Даже в ситуации военного противостояния, в ходе которого дядя и племянник оказываются разведены по разным лагерям, Аполлон с подчеркнутым уважением соблюдает внутрисемейную иерархию. Во-вторых, Гера, обозначая Артемиду как псицу и как львицу, разводит две зоны контроля, две системы доминирования/подчинения. Под выражением «львица над женами» имеется в виду связь Артемиды с процессом деторождения, которому она покровительствует и который при этом связан с муками и болью, а зачастую и смертью рожениц (поэтому Артемида — львица, хищница). Гера также указывает на другую сферу, подконтрольную Артемиде, — охота и дикие звери. При этом Гера резко закрывает ей путь к войне, к ведению боевых действий и даже к подстрекательству к оным, ставя жесткий запрет: не нужно лезть в разборки старших.

Итак, Афина и Гера — псицы по отношению к Зевсу, Артемида — по отношению к Гере. Песьи оскорбления маркируют недозволенное поведение младшего/подчиненного по отношению к старшему. Пес — тот, кто нарушает субординацию.

Если в случае с Агамемноном песья инвектива переводит персонажа, обладающего высоким социальным статусом, в самую что ни на есть маргинальную категорию, поскольку его поведение не соответствует занимаемому положению, то адресация той же инвективы Гере, Афине и Артемиде — это напоминание о существующей иерархии, о том, что нужно знать свое место. Вообще в контексте семейных ролей собачья инвектива, кажется, ориентирована именно на женщин, которые нарушают нормы поведения. Это дурные матери и неверные жены. Инвектива «песьемордая» адресована Гефестом матери Гере, которая решила избавиться от хромого сына (18.396); «песьемордой» и «сукой» называет себя Елена, жена Менелая, намекая на свой адюльтер с похитившим ее Парисом (3.180; 6.344 и 356).

Противники на поле боя

Наконец, инвектива «пес» употребляется по отношению к противнику на поле боя. Интересно, что за одним исключением она обращена либо к троянцам вообще, либо к Гектору. Только однажды сам Гектор адресует эту инвективу ахейцам (8.527).

Пояснить эту тенденцию могут события, ставшие причиной Троянской войны. Менелай связывает в одном высказывании песью инвективу в адрес троянцев и факт нарушения ими законов гостеприимства:

Большей обиды и срама искать вам не нужно, какими,

Лютые псы [злые суки], вы меня осрамили! Ни грозного гнева

Вы не страшились гремящего Зевса; но гостеприимства

Он покровитель и некогда град ваш рассыплет высокий!

Вы у меня и младую жену и сокровища дома

Нагло похитив, ушли, угощенные дружески в доме!

(13.627-632)

Нарушая законы гостеприимства, гарантом которых является Зевс Ксений и которые распространяются на людей и соблюдаются людьми, троянцы автоматически теряют право на человеческий статус. Именно собачий статус троянцев — а не, скажем, волчий или львиный, — объясняется тем, что они не нападают снаружи, как это делают дикие звери, но, будучи впущены в дом, совершают предательство. Им оказано доверие, которого они не оправдывают.

Гектора называют псом Тевкр, Диомед и дважды — Ахилл (8.299, 11.362, 20.449, 22.345). Причем трижды это оскорбление произносится в ситуации, когда Гектору удается избежать смерти. Так, Тевкр сообщает Агамемнону:

«Восемь уже я послал изощреннейших стрел долгожалых;

Восемь вонзились они в благороднейших юношей ратных;

Только сего не дается свирепого [взбесившегося] пса мне уметать!»

Так произнес, — и пернатою новой из лука он прыснул,

В Гектора метя.

(8.297-301).

Не будучи в состоянии причинить Гектору смерть физическую, противники уничтожают его по крайней мере символически. Но ситуативно песья инвектива в отношении Гектора может приобретать еще один дополнительный смысл. Всякий раз в данном контексте за спиной Гектора «маячит» Аполлон. Он отражает от героя стрелу, пущенную Тевкром (8.311); от Аполлона Гектором получен шлем, защищающий его от удара Диомеда (11.352-3); при столкновении с Ахиллом Аполлон окутывает Гектора облаком, делая неуязвимым (20.443-6). Кроме того, Диомед и Ахилл напрямую связывают неуязвимость Гектора с божественным покровительством:

Снова ты смерти, о пес, избежал! Над твоей головою

Гибель летела [28] , и снова избавлен ты Фебом могучим.

Феба обык ты молить, выходя на свистящие стрелы!

(Диомед: 11.362-364; то же, дословно, Ахилл: 20.449-451) [29]

Диомед и Ахилл обещают заново встретиться с Гектором на поле боя, как только у них самих получится заручиться божественной помощью — без нее силы противников нельзя считать равными, ведь Гектор сражается не один.

На мой взгляд, все эти ситуации имеет смысл соотнести с развернутым сравнением, не имеющим инвективной функции, но позволяющим Гомеру точнее охарактеризовать Гектора в ситуации сражения в определенный момент времени. После упомянутого эпизода с Тевкром в восьмой песне, троянцы гонят ахейцев ко рву, окружающему их лагерь. Гектор, идущий впереди и убивающий последнего бегущего, сравнивается с псом, который гонит льва или вепря, не позволяя зверю уйти в сторону (8.337-340). Интересно, что, несмотря на явные воинские успехи, боевая мощь Гектора нивелируется до собачьего уровня. Данная метафора устроена довольно противоречиво. С одной стороны, собаке здесь, несомненно, приписываются далеко не заурядные качества. Но параллельно с ее возвышением происходит принижение льва и кабана. Собака в одиночку едва ли одержит победу над такими животными, если те сами не дадут слабины. Эта метафора, пусть и маркирует сиюминутное превосходство Гектора, оставляет — ситуативно слабому, но по существу сильному — противнику возможность взять реванш. Не стоит забывать, что исход войны предрешен самим Зевсом, для которого победы Гектора — лишь тактический ход, цель которого — выманить на поле боя Ахилла (8.473-476). Более того, в этой битве Зевс влияет на ход событий самым непосредственным образом, ведь накануне он с помощью жребия присуждает троянцам — победы, а ахейцам — поражения. Гектор с этой точки зрения опять-таки не совсем самостоятельный игрок: как сцена преследования льва или кабана собакой подразумевает за кадром наличие охотника, так и временный выигрыш Гектора имеет своим источником божественный умысел. За победами Гектора стоит Зевс, его неуязвимость обеспечивает Аполлон.

Контекст, в котором звучит последняя инвектива в адрес Гектора, существенно меняется. Речь идет о последнем столкновении между Гектором и Ахиллом. Перед началом поединка Гектор безуспешно пытается договориться с противником об условиях обращения с телом побежденного: победивший может забрать доспехи, но тела не должен осквернять, обязуясь выдать его друзьям и родственникам. Ахилл непреклонен: раненому Гектору он обещает смерть без погребения, противопоставляя эту участь почестям, которые воздадут Патроклу: «Тебя для позора / Птицы и псы разорвут, а его погребут аргивяне» (22.335-336). Теперь Гектор умоляет : «О! не давай ты меня на терзание псам мирмидонским» (22.229), предлагая выкуп от родителей за возвращение тела, но в ответ слышит следующее:

Тщетно ты, пес, обнимаешь мне ноги и молишь родными!

Сам я, коль слушал бы гнева, тебя растерзал бы на части,

Тело сырое твое пожирал бы я, — то ты мне сделал!

Нет, человеческий сын от твоей головы не отгонит

Псов пожирающих!

(22.345-349)

В ответе Ахилла песьи мотивы достигают предельной концентрации. Гектор — пес, и будет растерзан псами. Но и Ахилла от уподобления псу, пожирающему тело павшего, отделяет разве что последняя толика самообладания. С другой стороны, Ахилл сближается с собаками еще и по принципу метонимии: лишая Гектора жизни, он оставляет за собой право распоряжаться его телом, угрожая отдать его на растерзание падальщикам [30] . Последних нельзя назвать в этом контексте «стихийным» нашествием, природным вмешательством в дела людей — фактически победитель берет их себе в союзники, делясь с ними добычей и прекрасно сознавая, какой урон он наносит этим чести убитого и его семье. Если исходить из охотничьего кода, из логики распределения пойманной дичи, то эта символическая формула кодирует тело воина как долю пса — нельзя придумать большего унижения.

Вообще тело бойца складывается из двух частей — собственно тела и доспеха [31] . В «Илиаде» первая забота героя, сразившего противника, состоит в том, чтобы завладеть его доспехом. И это совершенно законная стратегия: существует представление о правильном распределении частей воина: доспех забрать — но тело вернуть семье, родителям и жене. Брать и доспех и тело — значит уподобиться псу.

Таким образом, отношение к телу противника, стремление завладеть им, растерзать его может квалифицировать воина как пса, уже хотя бы потому, что именно так в гомеровских формулах поступают с телом псы. Этот смысл, скорее всего, и выходит на первый план в инвективе Ахилла. Ведь у Ахилла есть личные причины ненавидеть Гектора: тот не только убил его друга Патрокла, но и стремился осквернить его тело:

Гектор меж тем, обнаживши от славных доспехов Патрокла,

Влек, чтобы голову с плеч отрубить изощренною медью,

Труп же его изувеченный псам на съедение бросить.

(17.125-127)

Сам контекст подсказывает нам эту трактовку: Гектор, который вел себя как пес по отношению к Патроклу, сам пытается избежать такого же отношения к себе со стороны Ахилла. Инвектива «пес» фактически является напоминанием о его поведении, указывая на то, что Гектор недостоин снисхождения [32] .

С. Лилья и К. Мэнольди, отмечая, что в образе собаки-падальщика отразилось негативное отношение к собакам, полагают, что именно он мог повлиять на использование слова «собака» в качестве инвективы [33] . На мой взгляд, если и можно в этом образе видеть источник песьей инвективы, то только в узких и вполне конкретных контекстах (как в только что рассмотренном случае). В более широком смысле связь между этими вещами есть, но она иного рода: инвектива «пес» в определенном смысле равнозначна угрозе отдать тело на растерзание падальщикам: собаке — собачья смерть. Называние противника псом поддерживает и оправдывает реализацию этой угрозы. И то и другое эквивалентно переводу противника в нечеловеческий (собачий) статус, которое отменяет отношение к нему с точки зрения человеческих норм.

Итак, зооморфная категория обладает инвективным потенциалом в силу той структурной позиции, которую занимает животное по отношению к другим существам (людям и животным), а точнее в силу того, насколько эта позиция способна унизить человека, будучи ему приписана. Инвектива вторгается в такие устоявшиеся блоки отношений, нарушая их «естественную» структуру, совершая в них значимые в социальном смысле перестановки и тем самым ломая привычный порядок вещей. Называя человека «псом», мы не просто вменяем ему некое качество, мы передвигаем его на другую позицию внутри устойчивой иерархически организованной системы статусов. Это перемещение, как следствие, сопровождается одновременной трансформацией всей системы взаимоотношений, в которую был включен оскорбляемый индивид. Впрочем, оскорбление это работает по-разному в зависимости от ситуации и исходных статусов оппонентов. Это может быть «иерархическим переворотом», как в случае с Ахиллом и Агамемноном: ты пес, а значит, тебе я подчиняться не буду. Это может быть стратегией поддержания существующей иерархии, когда нижестоящего «приспускают» еще ниже за его попытку неподчинения. На поле боя оно маркирует радикальный разрыв между конфликтующими сторонами, подчеркивая возможность не просто уничтожения противника, но и осквернения его трупа.

Зооморфизация человека с помощью животной инвективы невозможна без исходной антропоморфизации животного. Для того чтобы зооморфная инвектива была действенной, необходимо прежде всего включить животных в рамки человеческого мира, то есть максимально приблизить их к себе, почти стерев границу между мирами. К ним нужно приложить человеческие мерки, оценить с точки зрения человеческих норм и ценностей, дать им место в человеческом мире. Иными словами, прежде следует посмотреть на них так же, как на людей. Их последующее вынесение за границы человеческого общества невозможно без этого исходного сближения. Но следует подчеркнуть, что инвектива очерчивает границы не просто человеческого мира, но идеального с моральной точки зрения общества, вытесняя за его границы индивидов, так или иначе отклоняющихся от нормы — слишком похожих на животных, которые так похожи на людей.

При этом, несмотря на все сближения, онтологическая граница между человеком и животным не ставится под сомнение. В сознании оскорбляющего человек и животное уже разведены по разным категориям, между ними уже пролегает граница. В инвективе эта граница, будучи перенесена в плоскость человеческих отношений, используется как инструмент, позволяющий четко и наглядно выявить различие там, где до этого оно было завуалировано самим фактом принадлежности индивидов к одному биологическому виду. Таким образом, инвектива создает или обнаруживает иерархические отношения в человеческом обществе. При этом следует отметить, что зооморфную инвективу едва ли можно считать прямым свидетельством негативного отношения к самому животному. Собаке не зазорно быть собакой, а человеку — да. Человек, «притворявшийся» человеком, а оказавшийся псом, является к тому же обманщиком, скрывавшим свою истинную суть, до того как в его адрес была брошена разоблачающая инвектива. Пес, в отличие от такого индивида, равен самому себе. И его едва ли будут изгонять, наказывать или убивать только лишь за его песью морду. К псу относятся терпимее, чем к человеку, оказавшемуся псом.

[1] Schnapp-Gourbeillon, Annie. Lions, héros, masques: Les représentation de l'animal chez Homère. Paris, François Maspero, 1981; Lonsdale, Steven H. Creatures of Speech: Lion, Herding, and Hunting Similes in the Iliad. Stuttgart: BG Teubner, 1990; Михайлин, Вадим. «Звериный стиль» в древнегреческой эпической традиции: гомеровская «Долония» / Миф архаический и миф гуманитарный. Интерпретация культурных кодов: 2006. Саратов; СПб.: ЛИСКА, 2006. С. 180—190.

[2] Наряду со «свиньей». Flynn, Charles P . Insult and Society. Patterns of Comparative Interaction. Port Washington (NY) and London: Kennikat Press, 1977. P. 15. Внушительную подборку собачьих инвектив в различных культурах см. в: Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира. 2-е изд. М.: Ладомир, 2001. С. 261—269.

[3] Leach, Edmund. Anthropological Aspects of Language: Animal Categories and Verbal Abuse / Lenneberg, Eric H. (ed.). New directions in the study of language. Cambridge (MA): The Massachusetts Institute of Technology Press, 1964. P. 23—63.

[4] Halverson, John. Animal Categories and Terms of Abuse // Man, New Series. 1976. Vol. 11. No. 4. P. 505—516.

[5] Reactions to Edmund Leach's “Anthropological aspects of language” and John Halverson's “Animal categories and terms of abuse” // Anthrozoös: A Multidisciplinary Journal on the Interactions of People, Animals, and Environment. 1990. Vol. III. No. 4. P. 214—226. Примерно годом ранее в журнале была переиздана и сама статья Лича, и статья Холверсона: Anthrozoös. 1989. Vol. II. No. 3. P. 151—174.

[6] Mason, Peter. “How doth the little crocodile improve his shining tail” — “Animal categories and abuse” in Wonderland // Anthrozoös. 1990. Vol. III. No. 4. P. 217—218.

[7] Ср.: Жельвис , op. cit. C. 253.

[8] Redfield, James. Nature and Culture in the Iliad: The Tragedy of Hector. Chicago: University of Chicago Press, 1975; Lilja, Saara. Dogs in Ancient Greek Poetry. Helsinki: Societas Scientiarum Fennica, 1976; Mainoldi, Carla. L'image du loup et du chien dans la Grèce ancienne d'Homère à Platon. Paris: Editions Ophrys, 1984.

[9] Мнение, высказанное в полемической переписке с Хербертом Хоффманом: Halverson , John . Letter to the editor // Man, New Series. 1977. Vol. 12. P. 528.

[10] Михайлин, Вадим. Тропа звериных слов: Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 79.

[11] В отличие от агрессии «волчьей», ориентированной извне вовнутрь. Там же. С. 405.

[12] Guillo, Dominique. Des chiens et des humains. Paris: Editions Le Pommier, 2011. Р. 263—267. Подробнее о содержании книги можно узнать из обзора: Михайлин Вадим и Решетникова, Екатерина. «Немножко лошади»: антропологические заметки на полях анималистики // НЛО, № 124 (6/2013). С. 322—342.

[13] Некоторые ученые поддерживают идею о коэволюции двух видов, акцентируя внимание на том, что и человек, в свою очередь, тоже формировался под воздействием волка. См.: Schleidt, Wolfgang M., and Shalter, Michael D. Co-evolution of Humans and Canids An Alternative View of Dog Domestication: Homo Homini Lupus? // Evolution and Cognition. 2003. Vol. 9. No. 1. P. 57—72.

[14] Guillo, Dominique. Op. cit. P. 298.

[15] Скойбеда, Ульяна. Хроники рассерженной москвички: Собачьи свадьбы // Комсомольская правда. 19 апреля 2008. URL: http://www.kp.ru/daily/24084/317507/ (обращение 10.04.2013).

[16] «В самом начале на месков напал он и псов празднобродных (kuvna" ajrgouv"); / После постиг и народ, смертоносными прыща стрелами…» (1.50-51). Здесь и далее стихотворные цитаты на русском в переводе Н. Гнедича, при необходимости — с поправками и уточнениями. Перевод Гнедича может ввести в некоторое заблуждение относительно статуса собак. Называя их «празднобродными», он наталкивает нас на мысль о том, что речь идет о бродячих псах. Строго говоря, текст не дает для этого оснований: эпитет ajrgov" переводится как «блестящий, сияющий», а применительно к собакам даже как «быстрый», «стремительный» (особенно в выражении povda" ajrgoiv, «быстроногие»).

[17] «Девять псов у царя, при столе его вскормленных, было; /Двух из них заколол и на сруб обезглавленных бросил…» (23.173-174).

[18] «Псы, что вскормил при моих я трапезах, привратные стражи» (22.69).

[19] Redfield , James . Op. cit. P. 167—169.

[20] Vernant, Jean-Pierre. La belle mort et le cadavre outragé / Vernant, Jean-Pierre. L'individu, la mort, l'amour: Soi-même et l'autre en Grèce ancienne. Paris: Gallimard, 1989. P. 41—79, особ. p. 74—75.

[21] Которая в том числе может пониматься в той или ной культуре как «дикость» или «природность».

[22] Анализ конфликта Ахилла и Агамемнона см. в: Михайлин В. Тропа звериных слов, глава «Выбор Ахилла», особ. With. 187—199.

[23] kunwvph", «песьеглазый» или «песьемордый».

[24] kuvneo", «собакоподобный», в переносном значении «наглый», «бесстыдный».

[25] Azoulay, Vincent, et Damet, Aurélie. Paroles menaçantes et mots interdits en Grèce ancienne: approches anthropologiques et juridiques // Cahiers «Mondes anciens». № 5/2014. URL: http://mondesanciens.revues.org/1211 (обращение 16.05.2014).

[26] Giordano, Manuela. Injure, honneur et vengeance en Grèce ancienne // Cahiers «Mondes anciens». № 5/2014. URL: http://mondesanciens.revues.org/1238 (обращение 17.08.2014).

[27] См.: Михайлин, Вадим. О ситуативности репутаций: возвращение Одиссея // Отечественные записки. 2014. № 1 (58). С. 52—84.

[28] В речи Ахилла у Гнедича — «висела».

[29] На связь инвективы «пес» с покровительством Аполлона обращает внимание Редфилд: в речах Диомеда и Ахилла инвектива имеет в виду именно подчиненный статус собаки; Гектор был спасен Аполлоном, потому что является его «питомцем» (pet): «человек по отношению к богу — то же самое, что собака по отношению к человеку». Redfield . Op. cit. P. 194.

[30] Фактически он пытается истязать тело сам, привязав его к колеснице и волоча по земле вокруг Трои.

[31] Lissarrague, François. Transmission and Memory: the Armes of the Heroes / Myths, Texts, Images: Homeric Epics and Ancient Greek Art. Proceedings of the 11th International Symposium on the Odyssey, Ithaca. September 15—19, 2009. Ithaca, 2010. Р. 192; Lissarrague, François. Corps et armes: figures grecques de guerrier / Dasen V., Wilgaux J. (eds). Langages et métaphores du corps dans le monde antique. Rennes: Presses universitaire de Rennes, 2008. Р. 15—27.

[32] Здесь нужно отметить, что под конец «Илиады», вокруг финального столкновения двух героев мы наблюдаем особое нагнетание песьих мотивов. Так, ассоциация Ахилла с псом прослеживается не только в процитированной выше реплике, но и в некоторых сравнениях. Сияние медного доспеха Ахилла уподобляется свету самой яркой звезды на небосводе — Псу Ориона (то есть Сириусу) (22.27-32). Ее восхождение знаменовало наступление периода «собачей жары», самой знойной поры, с середины июля до конца августа, и связывалось со множеством негативных явлений, таких как болезни, собачье бешенство и т. д. Ахилл, уподобленный Псу Ориона — это грозное предзнаменование грядущей катастрофы (смерти Гектора и гибели Трои), которую нельзя предотвратить, так же как нельзя отменить наступление времени года. Ахилл также напрямую уподоблен собаке в метафоре преследования: он гонит Гектора, как пес олененка (22.189-192), и так они трижды обегают Трою. Мотив собак-падальщиков, помимо упомянутых выше контекстов, звучит еще неоднократно. Ахилл дважды повторит свое обещание отдать Гектора псам, теперь уже обращаясь к мертвому Патроклу (23.21; 23.184). Также этот мотив фигурирует в речах родителей Гектора: быть растерзанным падальщиками — это участь, которую заслуживает Ахилл, по мнению отца Гектора, Приама (22.42), и которую предвещает Гектору мать Андромаха (22.86 89). Приам представляет, что его труп будет осквернен его же собственными собаками (22,66-76), а Андромаха, заявляющая, что готова вгрызться во внутренность (а именно в печень) Ахилла (24.211-213), фактически сама себя уподобляет мстящей за сына хищнице/собаке. Весь этот песий ужас появляется под конец «Илиады» не случайно. Логика развития событий ведет нас от попытки разрешить конфликт между ахейцами и троянцами статусным и наименее кровавым способом — а именно фактически путем судебного поединка между Менелаем и Парисом — до жуткого и беспощадного унижения мертвого противника. Такое нисхождение в маргинальность происходит постепенно и разными способами. Сохранение жизни противника за выкуп — отвергается. Снятие доспеха с тела убитого противника — как зримое доказательство победы над ним, как приобретение воинского трофея, свидетельствующего о боевой удаче, — начинает соседствовать со стремлением обезобразить его тело, отрубив голову или конечность, наконец, вообще завладеть телом, отдав на растерзание падальщикам. О развитии мотива осквернения тела противника см.: Segal, Charles . The Theme of the mutilation of the corpse in the Iliad . Leiden: Lugduni Batavorum EJ Brill, 1971.

[33] Lilja . Op. cit. P. 21; Mainoldi . Op. cit. P. 107, 214.