Malication of repression?

In the program of Alexander Podrabink "Dejavu" Lyudmila Ulitskaya, Arseny Roginsky, Sergey Davidis

Alexander Podrabinek: Mastage, erecting a monument-is it all the same that turning the page of history or summing up someone’s life. This is all the same to say: this person will remain in the grateful memory of our people, our descendants.

Or: This event is so important in our history that we captured it in stone or bronze, on a memorial plaque or in a specially created museum. The monument sums up the event, gives it a public assessment.

On August 15, the Russian government approved the Concept of State Policy to Military Equipment of the Memory of Political Repression victims . The order was signed by the head of government Dmitry Medvedev. Now everyone should understand that the Russian government condemns political repressions.

Why should not society forget about communist terror in the Soviet Union? Why should you keep your memory? Why do you even need to know your story? Says the historian, chairman of the board of the Memorial Society Arseniy Roginsky .

Remember - this is too little. You need to remember and understand

Arseny Roginsky: The question, it seems to me, is not to remember. Remember - this is too little. You need to remember and understand. Over the last quarter of a century, from the moment it has become allowed to publicly speak on these topics, hundreds of thousands of documents around terror have been published, and in fact, the society knows about terror. To say that it does not remember, I cannot: it knows and remembers, but it does not understand it. Everyone honors the victims of terror: Aunt Masha honors the victims of terror, and Uncle Pasha honors the victims of terror, and President Putin honors the victims of terror. But the main question is: whose terror it was? It must be understood that it was a state (this is a keyword) political terror. Understand that our wonderful state, to which everyone was worshiped both 500, 100 years ago, and today, which is sacred through and through ...

Arseny Roginsky

The understanding that our state and our regime were criminal - this cannot be taken in mind. Therefore, for the bulk of the population, which knows terror and is ready to honor the victims of terror, the question of the source and meaning of this terror is hidden. They believe that this is something like a medieval plague: we lived, lived, and then a terrible terror rolled up on us, and we killed everyone-oh, how bad ... And then it was somewhere, and we live again. When people understand that it was state terror, that terror was an integral part of the entire structure of this regime, that without terror this regime would not have lived even a year, only then there is a certain beginning of understanding, and only in this understanding there is a hope that the memory of the past will become the key to the lack of something in the future. And without understanding - only honor, put candles ...

How do the monuments get along nearby victims and executioners?

Alexander Podrabinek: The history of Russia is heavy and dramatic. Maybe this is precisely in this is her special historical path. Therefore, it is not surprising that the government program to perpetuate the memory of the victims of political repression with an honest and conscientious part of Russian society was perceived, if not with enthusiasm, then with quiet hope.

There will be no more political repressions? Since the government condemns political terror in the Soviet Union, so nothing of the kind will happen anymore? So the simple human logic suggests. But sound reasoning immediately stumble about shocking reality. How do the monuments get along nearby victims and executioners?

The writer Lyudmila Ulitskaya shares his impressions.

Lyudmila Ulitskaya

Lyudmila Ulitskaya: Yesterday I walked along Ostozhenka Street and went to house number 41, in which, as they say, the "last address" of my grandfather was taken from there. I went to see whether this house is worth it or it has already been demolished. The house is worth it. Then I went a little and I see a wonderful mansion of the beginning of the 19th century, very beautiful, there is some kind of board. I go to the board and in perfect amazement I see that this is Kim Filby's board. Kim Philby is a spy recruited by our valiant intelligence English diplomat who was taken out when he fell out, he served in Egypt, in the Middle East.

The level of delirium and madness that we observe every day is completely delightful!

We are a country of miracles and a country of paradoxes. Truly, the right hand does not know what the left does! Naturally, my grandfather, of course, is no and never will be, although he was an absolutely wonderful, very effective person, he managed a lot of things in his life. Kim Filby, a spy, stands a monument on one of the best Moscow streets, on a beautiful mansion, and a very good monument. So the level of delirium and madness that we observe every day is completely delightful! On this occasion, you should not even be upset, sometimes we must be surprised and laugh when there is strength.

Alexander Podrabinek: There really is something to be surprised. On the other hand, you can not pay attention to these paradoxes. You can focus on the good that gives society the concept proposed by the government. "Memorial" has already called it "an indisputably important event."

In fact, is, for example, the promised opening of archives is not what historians and children illegally repressed have achieved for so long? I asked Arseny Roginsky, by the way, of the former political prisoner, who had served 4 years in Soviet camps for unauthorized work in state archives.

A lot depends on society

Arseny Roginsky: There are no promised opening of archives in the program. It says that it is necessary to provide access to the current legislation. This, of course, is a good phrase, but it does not mean anything. A lot depends on society. If it will be actively (and I am sure that in the regions it will be actively used in appeals to various kinds of mayors and governors for all kinds of private reasons), they will also come to the archives: look, here it is said that there is access. True, they will also say in the archives: so this is within the framework of the current legislation, but I do not let you in by law. There is always such a law. Nevertheless, the meaning of this document is that it is a tool.

Alexander Podrabinek: Although the concept is only advisory in nature, historians and human rights activists are inspired. As part of perpetuating the memory of the victims of political repressions, it is supposed to create museum-memorial complexes and thematic exhibitions on the history of political repressions, develop textbooks and educational programs, create databases, publish book-journal and audiovisual products, implement a number of scientific research, hold conferences, seminars, etc.

However, all this is still in words, in programs and concepts. In real life, everything is different.

This resolution and real practice are not combined in my head

Lyudmila Ulitskaya: Yes, it is wonderful that a decision is made to put monuments to the victims of political repression. But then why do they close the museum in Perm? I was there, it was a wonderful museum, it is better to come up with something, because it is truly, artistically, and meaningful. Close Perm - what will we open? We will put the monuments that Tsereteli will make or someone from the same series of outstanding sculptors near the monument to Dzerzhinsky, who will be restored tomorrow and the day after tomorrow or the day. I cannot evaluate this in any way, except for some mental illness. This resolution and real practice that I see are not combined in my head.

Alexander Podrabinek: Ah, if everything were explained simply by a mental illness! Diseases are treated. There is something else here. Monuments will be stupidly affected. The survivors may be added to the manual. The authorities will say the right words about the victims of repression. Already says.

The concept writes: "Russia cannot fully become a legal state and take a leading role in the world community, without perpetuating the memory of many millions of its citizens who have become victims of political repression." In essence, correctly, if you neglect an intrusive and illiterately expressed desire to "take a leading role in the world community."

Among the expected results of this state program are the strengthening of the unity of the country's cultural space; creation of favorable conditions for sociocultural, research and educational activities; An increase in the availability of the services offered to the population in archival and museum areas and other, less interesting social and economic results.

What are the results of this program to those who are sincerely interested in the fact that political repression remains only in the past?

The program is a declaration, a kind of political statement, and not a direct document that someone is obliged to execute

Arseny Roginsky: We must remember that the whole program is a declaration, a certain political statement, and not a direct action document that someone is obliged to execute. On the one hand, it is remarkable that this program appeared because for the first time in 25 years after the rehabilitation law, one of the rulers is not in a private statement, and the government says that terror is bad in the official state document. Here I recall the Medvedev "Freedom is better than not free." So, here it is said that terror is bad, without a memory of terror you will not build a legal state and so on. This is very important and very good, but this is not the document that someone is obliged to fulfill. I do not think that with the advent of this document, something will change directly, most likely, officials will not notice it more or less.

The meaning of the document, it seems to me, is not this. If society is active, it can become a certain tool in the hands of society. Now you can come with this document and say: here we have a place of mass executions, a place of burials, let us have excavations there, or spend excavations there, enclose, and let's somehow memorialize this place, install a memorial plaque or a tablet in honor of some kind of victim, let's make a memory book. Usually the governors say: why is I obliged to do, where is it said that we should do this? According to conscience, the governor, too, may not mind, but it is not said about it anywhere. And here it is said that the state refers to this kind of activity.

I hope this document will be used by local active people.

That is, this document has two values. First: the state said that terror is bad. Thanks to the state. After all, school teachers have already thought that everything went back with us, and we returned to the unknown, somewhere, either we had to be silent about this, or we must welcome it, all this past rubbish. And the second thing: I hope this document will be used by local active people.

Alexander Podrabinek: How meaningfully does the government act, proposing to perpetuate the memory of the repressed and at the same time dealing with the meager conquests of Russian democracy? Maybe it acts thoughtlessly and reflectively?

Either we put the monuments to the victims of Stalinism, or we put a monument to Stalin and his Iron Guard of the killers

Lyudmila Ulitskaya: It acts absolutely paradoxically, because it simultaneously makes completely mutually exclusive movements. Either we put the monuments to the victims of Stalinism, or we put a monument to Stalin and his Iron Guard of the killers. At the same time, both are impossible to do. How they will leave this situation, I do not know. Even interesting.

Alexander Podrabinek: They have already begun to leave this situation, and very peculiar. For example, they decided to erect a monument to the victims of political repression.

They chose a place for a long time and decided to put at the intersection of Sakharov Avenue and the Garden Ring, although not to the place where Andrei Sakharov lived (on the earthen shaft), to the place where he worked, this nook has nothing to do. One would have thought about the central Moscow squares, for example, Lubyanskaya Square or Borovitskaya, but where there ... On these squares, the old idols of the new Russia - Felix Dzerzhinsky with a cross and in a cassock or prince Vladimir in a leather and with a Nagan will rather be placed on these squares.

The concept approved by the Government does not provide for one and the most important thing: the program does not involve obstacles to the revival of the political repression system. Even purely speculative, in the field of culture, education, historical education.

On these squares, the old idols of the new Russia will be more likely - Felix Dzerzhinsky with a cross and in the cassock or Prince Vladimir in Kozhakin and with Nagan

The political repressions of the Soviet era look in the government program, as a natural disaster, as an epidemic, as a natural disaster, which is impossible to predict, nor even more to cope with it by society is beyond strength.

And all that remains is to erect monuments and honor the dead with a minute of silence. The global lie that supported state violence under the communist dictatorship, the government reinforces today a new lie - about the nameless executioners and inexplicability of crimes. Meanwhile, everyone has their own names, and everything has their own explanation.

Criminals, from Trotsky and Lenin to Andropov and Gorbachev, all on whose hands - the blood of the innocent victims of the Soviet regime should be called name. The ideology of communism, which they justified the executions and hopeless murders, the state should recognize the humannavian and unacceptable. The practice of totalitarianism should be recognized unacceptable. The crimes of communism should be equal to the crimes of Nazism.

This is the concept of perpetuating the memory of the victims of political repression - in the clear and unconditional condemnation of the political regime that practices these repressions, and not just in regrets about the tragic fate of the repressed.

All criminals, on whose hands - the blood of the innocent victims of the Soviet regime should be called name

Today's Russian government will not go for this. Not even because she highly appreciates Soviet experience, but because her instruments of political repressions are in her hands again, and she uses them with might and main.

The account is already in the political prisoner for tens. So far for dozens. Says human rights activist Sergei Davidis .

Sergey Davidis

Sergey Davidis: Today, 49 people are on the lists of the Memorial human rights center. When answering this question, one must always understand a significant share of conventions in any specific figures. Firstly, our information is not accurate, and secondly, the concept of "political prisoner" is not universal.

The ideology of communism, which criminals justified executions and hopeless murders, the state should recognize the human rights and unacceptable

Alexander Podrabinek: Drinking in words the political repressions of the past, the Russian authorities to pursue the disagreements widely use the same accusations that were put forward against the "enemies of the people" in Stalin's times or against dissenters in the post -zelestalinsky. The spectrum of charges is also quite large.

Sergey Davidis: There are already actually classical political articles: the notorious 282, 280, a new political article appeared, 212.1 - "Repeated violation of the order of a political event." A new political article has appeared - "Calls to violation of the territorial integrity of the Russian Federation." These are articles that pursue for a certain statement or actions that are clearly political in nature, that is, they actually persecute the opponents of the regime for the fact that they are opponents of the regime.

The current political courts are more and more reminiscent of judicial persecution of Soviet times

Alexander Podrabinek: The current political courts are more and more reminiscent of judicial persecution of Soviet times. Falsified accusations, a tendentious investigation, a biased court, the non -enordity of the parties to the process and unreasonable sentences - this has become ordinary practice in new political affairs.

As, for example, in the recently held trial of Oleg Sentsov and Alexander Kolchenko.

Video of the Reuters agency:

The prosecutors demanded 23 years, the court gave 20 years of strict regime. Ukrainian director Oleg Sentsov was found guilty of preparing riots in the Crimea. He was accused of organizing a terrorist group, which was supposed to blow up the monument to Lenin and the Eternal Flame Memorial in Simferopol, as well as bridges and power lines. All this is in protest against the accession of Crimea to Russia.

The second person involved in this case, activist Alexander Kolchenko , was recognized as a Sentsov accomplices. The court found him guilty of arson of the United Russia office in Simferopol and in a number of other terrorist attacks. He was sentenced to 10 years in the colony. After the verdict was announced, both in unison performed the anthem of Ukraine.

The authorities of Ukraine and many human rights organizations consider Sentsov and Kolchenko political prisoners and require their immediate release

Sentsov and Kolchenko, both activists of the Maidan, did not admit their guilt. Previously convicted under the same article, Gennady Afanasyev, a key witness of the prosecution, during the hearing refused his testimony. He stated that he stipulated Sentsov under pressure. Выступая в суде с последним словом на прошлой неделе, Сенцов заявил, что "суд оккупантов не может быть справедливым".

Власти Украины и многие правозащитные организации считают Сенцова и Кольченко политическими заключенными и требуют их немедленного освобождения.

Александр Подрабинек: Драматическое сходство этого процесса, как и многих других, со сталинским, советским правосудием проявляется и в политической ангажированности суда, и в деталях судопроизводства, но более всего – в применении пыток на предварительном следствии.

Пытки еще не стали повсеместными во всех политических процессах, как это было в тридцатых годах прошлого века. Однако даже их выборочное применение говорит о том, что новые жертвы политических репрессий в скором времени могут оказаться в таком же трагическом положении, как и те, о ком сейчас так лицемерно скорбит российское правительство.

Мы видим, что по делу Сенцова, Кольченко, Афанасьева пытки практиковались

​ Сергей Давидис: Мы видим сейчас из материалов следствия, из материалов суда, что по делу Сенцова, Кольченко, Афанасьева пытки практиковались. Они об этом публично заявили, Сенцов подавал заявление о возбуждении уголовного дела, которое не было рассмотрено. Односторонняя позиция следствия в этом отношении.

Video -fragment:

Олег Сенцов: Трудно сидеть на стуле, когда тебя бьют по голове дубинкой. Когда я отказывался, начинали применять удушение – душат пакетом до тех пор, пока не потеряешь сознание. Я это много раз видел в кино, Ваша честь, никогда не понимал, как люди на этом ломаются. This is a very terrible thing.

Сергей Давидис: Скорее всего, пытки были. Есть все основания доверять человеку, который на них жалуется. Классический случай – случай Леонида Развозжаева , который с момента физического задержания на Украине и похищения подвергался пыткам до момента, когда попал непосредственно в суд, который избрал мерой пресечения лишение свободы. Нельзя сказать, что это массовая практика по политическим делам. Такое имеет место там, где правоохранительные органы чувствуют безнаказанность в этом смысле, имеют возможность уклониться от ответственности за это, где на них не сконцентрировано внимание.

Александр Подрабинек: В сознании нормального здравомыслящего человека не укладываются одновременно и осуждение политических репрессий, и возрождение этой практики. Что-то одно надо исключить. В зависимости от политических взглядов и темперамента люди предпочитают считать враньем либо одно, либо другое.

Людмила Улицкая считает, что нынешняя ситуация будет представлять особый интерес для будущих историков.

Историки с величайшим любопытством и большим кайфом будут исследовать процессы, которые сейчас идут в нашей стране

​ Людмила Улицкая : Это абсолютно шизофреническая ситуация, при которой одновременно делаются вещи сугубо противоположного смысла. Поставить памятник уже убитым – это можно, а создать новую… Воспроизвести эту систему, которая вышла нетронутой из наших исторических передряг: крестьянство уничтожили, рабочего класса сегодня, как такового, нет, с наукой разделались… Что у нас незыблемо, растет и процветает – это секретная полиция. Таково устройство нашего государства. Я даже не могу сказать, хорошо или плохо – это интересно. Историки с величайшим любопытством и большим кайфом будут исследовать процессы, которые сейчас идут в нашей стране. Они абсолютно противоположно направлены, они не поддаются какой-то единой формулировке, потому что идет одновременно десяток в разные стороны направленных движений. Это ровно та ситуация, при которой лебедь, рак и щука никуда не двинутся – полная гарантия.

Александр Подрабинек: Наверное, было бы неплохо, если бы Россия хотя бы замерла в неопределенности, выбирая себе путь в будущее. К сожалению, рост политических репрессий свидетельствует о том, что магистральный путь ею уже выбран. Количество судебных политических дел с каждым годом отнюдь не уменьшается.

Сергей Давидис: Есть тенденция нарастания количества политзаключенных. Осенью 2013 года их было под 80 человек. Это было связано с тем, что сразу 30 человек – это был экипаж лайнера Arctic Sunrise , которые очевидно являлись политзаключенными. Потом была амнистия, был ряд помилований, условно-досрочное освобождение – это коснулось и этого экипажа, и Pussy Riot, и Ходорковского с Лебедевым, и ряда других лиц. Количество их упало – меньше 40 человек. С тех пор оно постоянно растет, хотя происходит ротация.

По многим делам обвинения настолько абсурдны… Например, дело Константина Янкаускаса , дело об "электронных кошельках ", калининградское дело о флаге , когда Фонарев, Фельдман и Савин просидели год с лишним в следственном изоляторе за вывешивание немецкого флага. Дать этим людям реальный срок затруднительно, в то же время и оправдать невозможно. Поэтому, когда истекает максимальный срок содержания под стражей, их отпускают из-под стражи или из-под ареста, как это было с Янкаускасом, или присуждают по итогам суда к уже отбытому, как это было в калининградском деле, и таких случаев тоже некоторое количество есть, эти люди выбывают из числа политзаключенных, но все время появляются новые. В общем, статистическая тенденция – все же к увеличению их числа.

К чему правительству громогласно осуждать идеологию террора, если оно готово ею воспользоваться?

​ Александр Подрабинек: К чему правительству громогласно осуждать идеологию террора, если оно готово ею воспользоваться? Ну, пролить каплю фальшивых слез по давним жертвам красного террора оно еще может. Даже поставить памятники давно погибшим и подкинуть копейку выжившим. Why not? Пусть весь мир оценит гуманную сущность и величие демократических намерений российской власти.

Если история с увековечением памяти жертв политических репрессий не есть пропагандистская ширма для увековечения самих политических репрессий, то что же это тогда? Чем еще можно это объяснить? В чем подлинный смысл этой инициативы правительства?

Арсений Рогинский: Тут, несмотря на ее обедненность, вялость, пропуски, отсутствие того, того и того, все равно первый вопрос: как это вообще увязывается с тем, что происходит в стране? Можно сказать – никак не вяжется. А я хочу сказать, что вяжется. Прежде всего, нам не дано понять, что в головах у тех людей, которые нами правят. Нам кажется, что не вяжется, а у них это вполне может соединяться в одну единую, цельную картинку. Я думаю, что это скорее некоторый намек в сторону общественности: не такие уж мы злодеи. Замечательно, что в этой концепии нет слова "сталинские репрессии", она явно распространяется на весь период советской власти. Несмотря на все это, здесь какая-то точка соприкосновения: вроде как массовых репрессий, такого террора никто не хочет, а память жертв надо чтить. Они могут видеть за этим наше единение в том, что мы вместе ставим свечки, мы можем видеть в этом какую-то возможность активной работы в сфере памяти, без понимания которой, я совершенно уверен, никакого будущего, хотя бы средненького, у нас не получится.

Главная, несомненная задача сегодняшней власти – это быть властью, удержать себя

​ Людмила Улицкая: Должна быть какая-то логика, но я ее совершенно не ощущаю. Я ощущаю только одно: главная, несомненная задача сегодняшней власти – это быть властью, удержать себя. Поэтому она делает самые разнообразные движения, порой противоречивые, чтобы умиротворить и этих, и других, и пятых. Так что общей логики нет, а есть постоянная раздача подарков в разных направлениях, потому что нет другой задачи, кроме как сохраниться в этом составе еще на 5, 10, 125 лет, а вообще, желательно, навсегда.

Александр Подрабинек: "Цель власти – власть", – писал Джордж Оруэлл. Чтобы остаться у власти навсегда, годятся любые средства. Поэтому ровно в то же время, как произносятся красивые слова о правовом государстве и месте России в международном сообществе, власть готова судить поэта за пару стихотворений или приговорить кинорежиссера к двум десяткам лет лагерей за лживое обвинение в намерении взорвать памятник истукану прошлого.

Им бы самим памятник палачу снести, как знак позорного прошлого, а они судят человека, который, по их мнению, собирался это сделать

Кстати, тому самому истукану, с которого начался красный террор и политические репрессии. Им бы самим памятник палачу снести, как знак позорного прошлого, а они судят человека, который, по их мнению, собирался это сделать.

Вот такая занятная диалектика у нынешнего российского правительства. This is not surprising. Обычное дело: громко говорить одно и тихо делать другое. Именно так цирковые фокусники намеренно отвлекают внимание зрителей, чтобы они не заметили главного и фокус удался.

Остается открытым только один вопрос: а должна ли почтенная публика этим фокусникам аплодировать?